Глава 4

— Ты что-то сегодня грустная какая-то. У тебя всё нормально?

— А? — отрываю взгляд от своих ладоней, сжимающих ручки инвалидной коляски и перевожу его на Машу. — Прости задумалась. Что ты сказала?

Мы прогуливаемся по территории клиники. Лето в самом разгаре. Сегодня отличная погода, и я уговорила сестру ненадолго выйти. Не хочу, чтобы она тухла в четырёх стенах. Хотя сама Маша, я уверена, предпочла бы запереться в палате со своими красками и мольбертом.

Она вообще не любитель куда-то выходить. И это меня напрягает. Не знаю, возможно, это «болезнь» большинства людей с ограниченными возможностями — желание запереться в своём маленьком коконе.

Порой меня посещают мысли: какой бы она сейчас была, не случись той аварии? Повлияло ли это на её характер, на её взгляды и увлечения?

Чёрт, да конечно повлияло. Не могло не повлиять. И это так чертовски сильно меня гнетёт. Маша сейчас должна с подружками на скакалках прыгать, играть в классики или в речке купаться, а не сидеть в инвалидном кресле и смотреть на то, как жизнь проходит мимо!

И, возможно, если бы она не была прикована к инвалидному креслу, то не было бы сейчас никакого увлечения рисованием. Я не против этого. Наоборот. Но её ограниченность в вариантах выбора меня убивает.

Чем старше Маша становится, тем чаще я представляю, какой бы она могла быть, не произойди тогда с нами всего того кошмара.

Может быть, она бы занималась танцами или фигурным катанием. А, может, выбрала бы акробатику, плавание, художественную гимнастику, да что угодно. Суть в том, что у неё был бы выбор. А сейчас он очень сильно ограничен.

— Я говорю, странная ты какая-то. То ли грустная, то ли… не знаю что, в общем, — пожимает плечами. — У тебя всё нормально?

— У меня всё отлично, Маш, — останавливаюсь напротив небольшого пруда с утками и, натянув на лицо улыбку, сажусь прямо на траву рядом с Машкиной коляской. — Просто не выспалась.

Ни черта у меня не нормально. Денег нет, новой работы тоже нет и выхода из сложившейся ситуации я пока не придумала. Никаких других вакансий с нужной для меня зарплатой я больше не нашла. Нет, ну есть, конечно фирмы, которым нужны главбухи, программисты и так далее, но только у меня нет ни соответствующего образования, ни хотя бы каких-то мало-мальских курсов, чтобы на такие должности претендовать.

В общем жопа. Полная и безоговорочная. Но не рассказывать же об этом ребёнку…

Ещё и козёл этот щетинистый из головы никак не выходит. Нет, ну какая же сволочь, а! Впервые в жизни я настолько злюсь на человека, что второй день не могу выбросить его из головы.

Интересно, эта секретарша передала мою жалобу генеральному? Очень надеюсь, что да. Вид у неё был испуганный…

Хотя, могла и не отдать. Если она с этим гадом в хороших отношениях, то запросто могла порвать и выбросить бумагу, как только за мной закрылись двери лифта.

Чёрт… Эта мысль мне всю ночь покоя не давала. Надо было заставить её всё это дело как-то запротоколировать. В итоге я из-за этого говнюка ещё и не выспалась нормально после смены. Стоило только закрыть глаза и его наглая ухмыляющаяся рожа тут как тут. А сегодня ночью мне опять в бар. На работе я буду сонная, а, если накосячу, то не видать мне нормальных чаевых. И во всём виноват этот гад!

Вообще, работа в ночные часы, конечно, то ещё удовольствие. Всё-таки организм человека устроен так, чтобы ночью спать, а днём бодрствовать. И когда его пытаешься перепрограммировать в итоге получаешь вечный недосып, мешки под глазами и хроническую усталость.

Но, зато у меня есть возможность чаще навещать Машу. Когда я перейду на стандартные рабочие часы, то уже не смогу к ней днём приезжать. Разве что на выходных. Точнее, если. Если найду работу…

— Я хочу нарисовать этот пруд, — Маша задумчиво упирается локтями в коленки и кладёт подбородок на скрещенные в замок ладони. — Как думаешь, красиво получится?

— Да получится-то красиво, но ты и так всё время рисуешь только территорию клиники, — достаю из пакета батон и, оторвав горбушку, передаю Маше. — Это для уток. Не вздумай сама есть.

— Что вижу, то и рисую, — пожимает плечами, опуская взгляд на кусок булки у себя в руках. — Утке можно, а мне нельзя?

— Ага…

— Почему? — хмурится.

— Потому что я этот батон из дома притащила.

— И что?

— И то, что он плесневелый, — переворачиваю булку сверху вниз и демонстрирую начинающее зеленеть дно. — Так что если не хочешь провести остаток дня на унитазе, лучше не стоит его есть.

— А утка? Она не… ну… не обкакается.

— Нет, Маш, не обкакается, — не сдержавшись, прыскаю от смеха.

— Точно? — недоверчиво на меня косится.

— Точно. Ты знаешь какую дрянь они на улице жрут? Плесневелая булка по сравнению с этим деликатес.

— На территории клиники не разрешают кормить животных, — неуверенно оглядывается по сторонам.

— Пф… Утка не птица, мужик не человек. Знаешь такое выражение? В общем, кидай давай.

— Ну… вообще-то там говорится не про утку, и не про мужика…

— Ага, но в моём варианте тоже сойдёт. А про мужика так даже правильнее звучит… — добавляю уже тише, зашвыривая увесистый кусок батона на середину пруда.

— А что, у тебя какие-то проблемы с мужчинами? — повернувшись, удивлённо на меня смотрит.

Боже, ну откуда современные дети такие прошаренные? Клянусь, иногда мне кажется, что век интернета сыграл не самую лучшую роль в развитии нынешнего подрастающего поколения. Всё-таки и у прогресса есть свои побочные эффекты.

— Нет, Маш, у меня нет проблем с мужчинами.

Ну разве что с одним похотливым кобелём. Это же надо, скотина, ну никак из головы не выйдет!

И запах. Кажется, что проклятый запах его парфюма до сих пор у меня в носу стоит. Вкусный, зараза, и это ещё больше бесит.

— А почему тогда у тебя до сих пор нет мужа?

Поворачиваю голову и, выгнув бровь смотрю на абсолютно серьёзное выражение лица своей младшей сестры.

— Во-первых, что значит «до сих пор»? Вообще-то мне всего двадцать лет…

— Скоро будет двадцать один, — быстро добавляет, не давая мне закончить фразу. — И мама в этом возрасте уже тебя родила.

— Ну… мама — это другое дело, Маш.

— Почему другое? — допытывается мелкая козявка.

Боже, дай мне сил, терпения и фантазии ответить этому ребёнку так, чтобы на мой ответ она не задала ещё с десяток новых вопросов.

— Потому что в то время большинство женщин рано выходило замуж и рано рожало детей. А сейчас всё по-другому.

— Почему по-другому?

Ну естеееееественно. Естееееественно очередное «почему».

— Потому что сейчас молодёжь хочет в начале реализоваться, устроиться на хорошую работу, купить квартиру, машину, дачу, завести собаку, кошку и попугая и только потом выходить замуж и жениться.

— А что мешает им делать всё тоже самое после свадьбы?

Аааааааааааа!!!!!!!

— После свадьбы им мешают дети, на которых уходит все время и деньги, — отвечаю первое что приходит в голову и тут же напрягаюсь в ожидании очередного «почему», но на удивление его не следует.

На секунду Машка зависает, внимательно меня рассматривая и, судя по её выражению лица, что-то активно обдумывая, после чего отворачивается к пруду и с отсутствующим выражением лица начинает отщипывать от горбушки маленькие мякиши и кидать их в пруд.

— И что, всё? — наклонившись, заглядываю ей в лицо. — Больше вопросов не будет?

— Нет.

— Почему?

— Ну, мне просто всё понятно. Больше нечего спрашивать, — пожимает плечами.

Ну уж нет. Так дело не пойдёт. Уж я то свою сестру прекрасно знаю. Она пока не высосет из собеседника все соки своими дотошными почемучками, не успокоится. А сейчас с ней явно что-то не то происходит.

— Так, а ну-ка давай рассказывай, — трясу её за плечо, но она на меня даже головы не поворачивает.

— Да нечего мне рассказывать, чего ты хочешь?

Вот же пиявка упрямая.

— Ма-ша, — тяну предупреждающе. Стряхиваю с платья крошки от булки и, вскочив, сажусь на корточки напротив сестры, обхватывая её ладонями за щёки и заставляя посмотреть на меня. — Говори давай, я сказала.

— Ты мне щёки сдавила, как я по-твоему должна говорить, если у меня губы в трубочку?

— Ну вот, говоришь же как-то, — улыбаюсь, убирая руки. — Я серьёзно. Давай, рассказывай о чём задумалась.

— Ну… — мнётся, опуская голову вниз, и начинает увлечённо разглядывать собственные коленки. — Получается, что я для тебя обуза…

— С чего ты это взяла? — хмурюсь. — Маш! На меня посмотри. Что за глупости ты городишь?

— Ну ты же сама сказала, что после свадьбы людям мешают реализовывать свои мечты дети. А я тебе получаюсь заместо ребёнка. Мама с папой же умерли… И, значит тебе мешаю я. Ты ещё даже замуж не вышла, а я тебе уже мешаю реализовываться. Я так не хочу, Лиз. Не хочу тебе мешать…

Отвратительно. Вот так я себя сейчас ощущаю. Мерзко, отвратительно и гадко. Боже, ну какая же я дура! Надо же было ляпнуть про этих детей. Как будто я не знаю, как Машка любит всё вверх дном переворачивать.

А всё потому что она у меня очень смышлёная и умеет строить логические цепочки. Только эта цепочка неправильная. Но не потому что Машка не так рассуждает, а потому что у сестры её с головой беда, раз не смогла нормально и развёрнуто ответить ребёнку на поставленный вопрос.

— Маш… — обхватываю её за ноги и укладываю голову ей на колени. — Ну не говори ерунды. Никакая ты не обуза.

— Обуза, — повторяет упрямо. — Я же знаю. Думаешь я глупая и не понимаю ничего?

— О чём ты вообще?

— О том, что ты работаешь ночами напролёт, а всё свободное время здесь в клинике со мной проводишь. И поэтому его у тебя больше ни на что не хватает. А я так не хочу, — хлюпает носом. — Я хочу, чтобы ты замуж вышла и чтобы жила нормально, как все…

Поджав губы, усиленно сглатываю, проклятый комок, вставший поперёк горла.

Ненавижу плакать. Это как расписаться в собственной несостоятельности и слабости. А я ненавижу чувствовать себя слабой…

Закрыв глаза, крепче обхватываю сестру за ноги, хотя она этого всё равно не почувствует.

Нет, Маш, это я хочу, чтобы ты жила как все…

Ощущаю, как её маленькие пальчики касаются моей головы. Гладят и копошаться в волосах. Это так приятно…

Ну разве может она быть для меня обузой? Какие глупости. Да я бы двадцать четыре на семь рядом с ней проводила, если бы у меня была такая возможность.

— Маш, — оторвавшись от её колен, поднимаю голову и смотрю сестре в глаза. — Я хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнила: ты для меня не обуза. Никогда ей не была и никогда не будешь. Понятно? Я серьёзно говорю.

— Понятно, — бурчит себе под нос.

— Вот и отлично. А что касается замужества, я не правильно выразилась, прости. Я совсем не то хотела сказать. Точнее, я просто договорить не успела. Да, некоторые выходят замуж в двадцать лет. И даже раньше, как наша мама, например. Она вообще в восемнадцать замуж вышла, а в двадцать уже меня родила. Но это просто потому что нашей маме повезло встретить папу, которого она по-настоящему полюбила, понимаешь?

— Кажется да, — тянет задумчиво. — То есть ты хочешь сказать, что просто ещё не встретила мужчину, в которого бы влюбилась?

— Именно так, — киваю. — И сразу говорю, ты здесь совершенно не причём. Есть такая вещь как судьба, — не верю я ни в какую к чёртовой бабушке судьбу, но для Маши пусть будет такой вариант. — И если тебе кто-то этой судьбой предначертан, то ты его хоть где повстречаешь. Хоть в очереди в женский туалет.

— А что же он будет делать в женском туалете? — удивлённо вскидывает брови. — Он же мужчина.

— Ну не знаю, — улыбаясь, пожимаю плечами. — Может, мужской закрыт, а ему очень приспичило.

— Понятно, — лицо сестры начинает сиять как начищенный самовар.

Боже, как же хорошо. Обожаю, когда она улыбается. Это как жрать одновременно бургеры, шоколадное мороженное и сахарную вату — также кайфово. Хотя нет, ещё лучше. С Машкиной улыбкой ничто не сравнится.

— Ну и отлично, что тебе всё понятно, — встав на ноги, зашвыриваю остатки батона в пруд и хватаюсь за ручки коляски. — Ладно, пойдём я тебя обратно в палату верну. Мне уже пора ехать, если не хочу опоздать на работу.

* * *

Через двадцать минут я уже трясусь в автобусе, везущем меня из клиники обратно в город, попутно пролистывая сайт по трудоустройству на наличие новых вакансий. Но как назло, ни одной, которая подходила бы, мне среди них нет.

Проклятье! Отвратительное ощущение безысходности стягивает нутро и как грипп мне кости выворачивает.

Я не знаю! Не знаю, что мне делать! Впервые в жизни я просто вообще без понятия, как вылезти из этого дерьма!

Выругавшись под нос, кидаю телефон в сумку и утыкаюсь лбом в холодное стекло. Слежу за тем, как мимо мелькают остающиеся позади деревья и чувствую, как у меня начинает бешено колотиться сердце.

Судорожно сглатываю и медленно выдыхаю. Спокойно, Лиза. Вдох, выдох… Чёртова паническая атака! Я боюсь… боюсь ездить на машинах и в автобусах после той аварии… Каждый раз охватывает просто дикий страх. Кажется, что сейчас что-то обязательно случится. Что навстречу вылетит машина и врежется в нас, или водитель вдруг потеряет управление и мы перевернёмся.

Глупо, я знаю. Но ничего не могу с собой поделать… Будь моя воля, я бы передвигалась исключительно пешком или на метро, но Машина клиника расположена за городом, так что волей-неволей мне приходится часто ездить на автобусе. Благо он плетётся как черепаха, поэтому мне удаётся сохранять хотя бы часть рассудка по дороге.

Сквозь шум в ушах внезапно слышу звук собственного мобильного телефона, раздающийся из сумки. Влажными от пота ладонями тянусь к боковому карману и прикладываю мобильный к уху.

— Алло, — хриплю в трубку, не узнавая собственный голос.

— Ээээ… Елизавета Алексеевна? — удивлённо распахиваю глаза, услышав на том конце провода голос той самой секретарши, которой я отдавала жалобу на похотливого козла Кирилла Сергеевича.

— Да, — откашливаюсь, чтобы побороть хрипоту. — Да, это я.

В голове тут же проносится тысяча вопросов и страх езды на автобусе уходит на задний план. Зачем она звонит? Может, хочет сообщить, что передала мою жалобу генеральному?

— Это Света, администратор из ГорКонсалт… В общем, я звоню сообщить, что по результатам собеседования, вы приняты на должность помощника руководителя генерального директора нашей фирмы.