Глава 27: Психогеология

Вечер проходил лучше, чем можно было ожидать. Приятных лиц вокруг оказалось ничуть не меньше, чем подозрительных и устрашающих, меня никто не пытался «вывести на чистую воду» или уличить в несоответствии кругу. Общество здесь было разношёрстным, но всех объединял шлейф хозяев жизни, неосязаемый, расплывчатый, однако, хорошо уловимый даже на расстоянии. Никто здесь не сомневался в том, что достоин быть здесь. То, что я пришла с Дубовским, ставило меня в один ряд с ними.

Я старательно наблюдала со стороны, как общается он, как общаются с ним. Вот супружеская пара лет сорока, статные и величавые, похожие на портреты XVIII века; они приветливы без радушности, оценивающе скользят стеклянными глазами по лицам, мебели и картинам, не меняя выражения лица. Но обращаясь к Максиму, немного теряют в глянце, человечность проступает из-под фарфоровых масок и звучит смех. Мужчина пожимает его руку, похлопывая по плечу, как старого приятеля; женщина позволяет себя приобнять и чмокает воздух над правой щекой. Через комнату за всем этим с испытующим прищуром наблюдают два коротко стриженых мужика с лицами, до изумления похожими на мешки с картошкой. Не всех деньги сумели облагородить. Один что-то говорит соседу, тот с гаденькой усмешкой поддёргивает рукава.

Между делом я придумала себе игру — гадать, кто из гостей какой незаконной деятельностью промышляет. Низенького одуловатого дядьку с унизанными золотыми печатками пальцами, которыми он придирчиво ковырялся в подносе с закусками, я сразу определила в работорговцы. Было в нём что-то от лунных капиталистов из мультика про Незнайку.

— А, — сказал он, демонстрируя мне жирную креветку, — каково! В моей юности таких даже в спецраспределителях не достать было. — Он рассыпался дробным смешком, будто креветка его пощекотала.

Все здесь были знакомы между собой, так что я невольно чувствовала себя отделённой невидимой чертой, когда речь заходила о каких-то общих знакомых и внутренних делах. Помня наставления Максима, я усиленно слушала, но подозревала, что деятельность эта будет бесполезной — незнакомые фамилии и названия в голове задерживались ровно на три секунды. Разговоры велись вокруг бизнеса, политики и обычных, общечеловеческих, сплетен — кто с кем спит, кто кому нагадил исподтишка, чьи детишки лежат в рехабе.

Краем уха я зацепила рассказ о том, как чью-то супругу недавно похитили ради выкупа, а «убитый горем» супруг прислал похитителям денег со словами благодарности. Концовка у истории была кровавая.

Я залпом допила вино, чувствуя, как сковывает льдом внутренности. Весёлый смех рассказчика звучал у меня в ушах, как запутавшееся в горах эхо.

Вот, в чём было главное отличие этого сборища от светских раутов московской элиты. Не в деньгах, не в количестве карат у бриллиантов на запонках, не в том, насколько редкая рептилия отдала свою кожу на ботинки и ремни. А в том, с каким ужасающим спокойствием здесь говорили о смерти, и том, что ей предшествует.

Принеси кто в дом Конституцию и Уголовный кодекс РФ, они бы самовозгорелись.

Мне резко стало не по себе. Я наконец-то на уровне ощущений поняла, о какой страховке говорил Максим, и теперь каждый взгляд в мою сторону казался прицелом.

Гости неравномерно распределялись по комнатам. Кто-то остался в гостиной, кто-то — в том числе Максим, — ушёл играть в покер, иные шушукались в прилегающих комнатах, назначение которых я затруднялась определить. Малые гостиные? Чайные? Без понятия.

В одной из таких, уставленной белоснежным фарфором с прозрачными розовыми цветами, я снова наткнулась на Марго. Она смаковала бокал вина, стоя у окна и безошибочно повернулась ко мне.

В ней совсем не было враждебности, что загасило начавшую было разгораться ревность. О, в этом я себе не лгала ни секунды — чувство, которое шевельнулось при виде их встречи с Дубовским ничем иным не было.

Марго посмотрела на меня долгим изучающим взглядом.

— Угораздило же тебя, — сказала она с внезапным сочувствием и покачала головой.

— Вы… — Я запнулась, не зная, уместно ли о таком спрашивать. Но всё-таки спросила: — Вы долго встречались? — Где-то с полгода, — поморщилась она и опёрлась на спинку кресла. — Но с ним месяц за три идёт. И молоко надо выдавать за вредность. — Лицо Марго стало задумчивым. — Я тогда была совсем глупышкой, была очарована этой железобетонной оболочкой, думала, что под ней что-то человеческое есть. Она тихонько рассмеялась, заметив моё смущение. — А-а-а, — многозначительно протянула женщина, — смотрим номер и узнаём себя! Не повторяй моих ошибок. Нет там ничего. Если у мужика камень вместо сердца, тут уже ничем не поможешь. Она улыбнулась немного печально, подхватила гавкнувшего Рината и вышла, цокая головокружительно высокими каблуками.

Стоило ей пересечь порог комнаты, как из угла раздался едкий смешок. Я подпрыгнула от неожиданности и едва не свалила стойку с разномастными статуэтками пастушек, явно безумно дорогими. — Осторожнее, — донеслось всё из того же угла, скверно освещённого боковым бра. — Папуле они дороги, как память. Если их уничтожить, он может и расстроиться. А когда он расстраивается, начинают пропадать люди. Из глубины кресла показался молодой парень, одетый, как и все мужчины здесь, в смокинг. Но на нём он смотрелся небрежно, даже фривольно, словно он впопыхах накинул первое, что нашёл утром. Доходящие до середины ушей светлые волосы были в творческом беспорядке, карие глаза, умные и хитрые, без назойливости рассматривали меня. Должно быть, Марго говорила с ним до моего прихода.

Парень встал, подошёл. Белозубо улыбнулся — до того заразительно, что я не сдержала ответной улыбки. Мягкое, какое-то дружеское обаяние исходило от него, как свет от весеннего солнца, волнами расходясь по комнате. Он пожал мою руку, склонил голову набок и заговорщицки прошептал:

— Моя дорогая мачеха лукавит. По камням так убиваются только геологи.

Я чуть не подавилась.

— М-мачеха?.. — На вид они были почти ровесниками.

— Папуля любит… новые игрушки, — сказал парень с проскользнувшим в голосе отвращением. Он коснулся загорелой рукой одной из пастушек и качнул её пальцем. Я рефлекторно схватилась за статуэтку, не давая упасть. — Пока не разобьются. Ну да чёрт с ним, — сказал с внезапной переменой настроения, и красивое лицо осветилось озорной улыбкой: — Значит, теперь я самый завидный холостяк до 30-ти? Приятно.

Он со смехом кивнул на моё кольцо.

— Так получилось, — смущённо сказала я, почему-то испытывая потребность оправдаться. И смутилась ещё больше, но всё-таки спросила, невольно чувствуя себя деревенщиной в императорском дворце. Грубость вопроса пришлось смягчить игривой интонацией: — А кто вы?

— Вот я осёл, — он хлопнул себя по лбу. — Конечно же ты тут никого не знаешь. Если хочешь, проведу экскурсию по гостям, расскажу все-е-е их ужасные тайны. — Парень сделал страшные глаза. Снова протянул руку с шутовским поклоном: — Герман Войцеховский к вашим услугам, мисс.

Моя улыбка застыла и треснула, как фарфоровая пастушка, упавшая на мрамор.