Глава 2. Жених, которого никто не заказывал

Сорока неслась к Заречью так, будто ей за каждое слово обещали по горсти блестящих бус.

— Свадьба-а-а! Марья за Лешего идё-о-от!

Марья сорвалась с места. Она успела сделать три быстрых шага к опушке, уже представляя, как перехватит эту пернатую беду и свернёт ей не шею — нет, она была человеком разумным, — но хотя бы направление полёта. На четвёртом шаге зелёная нить на запястье натянулась: не резко, не больно, но так упрямо, что её мягко дёрнуло назад.

Марья остановилась, развернулась и посмотрела сначала на светящуюся петлю, потом на Велеслава. Леший стоял у грибного круга неподвижно, как часть самого леса. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Марья уже начинала различать оттенки этой каменной невозмутимости. Сейчас он был не равнодушен. Он был раздражён. Просто раздражался так тихо, что обычный человек мог бы принять это за задумчивость.

— Сними, — сказала она.

— Я уже сказал: не могу.

— Тогда скажи это полезнее.

Велеслав медленно перевёл взгляд с нити на неё.

— Невозможно сказать невозможное полезнее.

— Можно хотя бы виноватым тоном.

В кустах кто-то пискнул, кажется, от восторга. Марья резко обернулась. Между листьями мелькнули две мелкие морды — бурые, лохматые, с круглыми глазами и видом существ, которые получили лучшее развлечение за последние сто лет.

— А невеста бойкая, — прошептала одна.

— Зато жених тихий, — ответила вторая. — Удобно.

Марья нагнулась, схватила сухой ком земли и метнула в кусты. Морды исчезли, ком шлёпнулся в листву, оттуда донеслось обиженное шипение и скорый топот маленьких ног.

— Подглядывать вредно для здоровья, — бросила она.

— Ты тратишь силы, — сказал Велеслав.

— Это мои силы. Хочу — трачу.

Она снова повернулась к нити и попыталась подцепить её ногтем. Нить легла вокруг запястья тонкой светящейся травинкой, но под пальцами оказалась не травой и не верёвкой. Она была тёплой, гладкой, почти живой. Марья потянула сильнее. Петля не сдвинулась. Тогда она достала нож.

Велеслав сделал шаг.

— Не надо.

— Вот теперь ты оживился.

— Если повредишь связь грубо, пострадает не только рука.

Марья замерла с лезвием у нити.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Разница есть?

— Большая.

— Для того, кому говорят, обычно не очень.

— Это старый обрядовый контур, — произнёс Велеслав. — Он связывает не кожу. Он держит след, имя, намерение и признание круга.

— Моего намерения тут не было.

— Поэтому связь неровная.

— О, как прекрасно. Меня связали неправильно. Сразу легче.

Велеслав чуть сузил глаза.

— Если мы отойдём друг от друга слишком далеко, нить будет тянуть сильнее. Если попытаемся разорвать её силой, контур может замкнуться.

— На ком?

— На обоих.

— Неожиданно щедро.

Марья опустила нож только потому, что резать непонятную магию на собственной руке действительно было не самым умным решением. Она не была безрассудной. Просто не любила, когда её ставили перед фактом, особенно если факт светился и назывался брачной связью.

Она сделала шаг в сторону. Нить натянулась. Марья шагнула в другую. Нить послушно повернулась следом и снова потянула её к Велеславу, будто терпеливая старшая родственница, ведущая упрямого ребёнка к столу.

— Ах ты ж зараза зелёная, — прошипела Марья.

Она достала из мешочка щепотку соли и сыпанула на нить. Ничего не произошло. Нить даже не дрогнула.

— Соль не действует, — сказал Велеслав.

— Я заметила. Спасибо за своевременное участие.

— На брачные нити соль не влияет.

— Зато на настроение влияет. Моё ухудшилось.

Марья сунула соль обратно, потом гневно посмотрела на петлю.

— У меня есть крапивная настойка, — сказала она нити. — Такая, что даже магия зачешется. Не вынуждай меня.

Нить мягко вспыхнула, будто не испугалась, а вежливо выслушала угрозу. Велеслав смотрел на неё уже не только с раздражением. В его спокойствии появилась настороженность. Он видел, что она не играет. Для неё это не было забавным лесным казусом, смешным недоразумением или поводом для птичьих криков. Её держали. И чем мягче держали, тем яростнее она становилась.

Марья вдруг замолчала. Этого хватило, чтобы между ними стало слышно, как тихо потрескивает грибной круг и как где-то в глубине леса сороки всё ещё переговариваются о чужой свадьбе. Она смотрела на нить и чувствовала, как внутри под злостью шевелится совсем другое — холодное, узкое, неприятное. Ей нельзя было идти, куда хочет. Нельзя было просто повернуться и уйти. Нельзя было решить самой. Её остановили не грубой рукой, не замком на двери, не мужским приказом, а светлой зелёной ниткой, которая не причиняла боли и от этого казалась ещё наглее.

— Меня сейчас меньше всего волнует твой контур, — сказала она глухо. — Меня больше волнует, что меня только что связали с незнакомым лесным мужиком, а он стоит и рассуждает так, будто обсуждает погоду.

Велеслав не ответил сразу. Тени от веток лежали на его лице, делая глаза темнее. Он по-прежнему казался частью леса: древний, сдержанный, чужой. Но теперь в этом чужом проступило что-то внимательное.

— Я не считаю это мелочью, — сказал он.

— Зато прекрасно это скрываешь.

— Паника не разорвёт нить.

— А спокойствие, смотрю, отлично справилось.

Велеслав перевёл взгляд на грибной круг.

— Нужно уходить.

Марья резко подняла голову.

— Я не закончила ругаться.

— Обряд начал просыпаться дальше.

— Дальше? Ему мало того, что он уже натворил?

— Если мы останемся, он позовёт свидетелей.

— Каких ещё свидетелей?

Грибной круг ответил раньше Велеслава. Белые шляпки тихо вспыхнули зелёным светом. Корни внутри тёмной травы шевельнулись и сложились в новый узор — широкий, круглый, похожий на раскрытый глаз. Воздух над поляной дрогнул. Издалека, сперва едва слышно, потом всё громче, донеслись птичьи голоса. Они перекликались с ветки на ветку, повторяя одно и то же с таким восторгом, будто лес наконец-то получил событие, которого ждал веками.

— Сви-де-те-ли! Сви-де-те-ли! Сви-де-те-ли!

Марья посмотрела на грибной круг так, будто собиралась не то ругаться с ним, не то подавать на него жалобу старосте. Правда, староста вряд ли знал бы, что делать с древним лесным обрядом, который самовольно назначил свадьбу.

— Так, — сказала Марья, подняв руку с нитью. — Раз ты у нас слышишь выборочно, будем разговаривать громче.

Велеслав повернул к ней голову.

— С кем ты собираешься говорить?

— С этим. — Она кивнула на грибы. — Раз он решил устроить мою личную жизнь, пусть хотя бы выслушает вторую сторону.

— Старые обряды не спорят.

— Я тоже не спорю. Я подаю возражение.

Марья поправила корзину, шагнула ближе к кругу и остановилась у самой границы, потому что уже поняла: грибам доверять нельзя. Особенно белым, ровным и с таким видом, будто они стоят не в лесу, а в древнем суде при исполнении обязанностей.

— Уважаемый обряд, — громко произнесла Марья.

Лес притих. Велеслав закрыл глаза на короткое мгновение, словно призывал терпение всех вековых дубов разом.

— Довожу до сведения: согласия на вступление в брачную связь не давала, венок был похищен, жених мне неизвестен, а птицы распространяют недостоверные сведения. Если молчание означает согласие с моими доводами, предлагаю немедленно разойтись миром.

Белые грибы по краю круга едва заметно качнулись. Не от ветра — ветра не было. Они наклонились в сторону Велеслава, будто советовались с ним или, что хуже, спрашивали у него, как поступать с такой шумной невестой.

— А со мной посоветоваться не хотите? — возмутилась Марья. — Я тут, между прочим, пострадавшая сторона.

В кустах раздался тонкий шёпот:

— Она с грибами ругается.

— Смелая.

— Или больная.

Марья резко обернулась, и кусты снова стали образцово безлюдными.

— Ты только усиливаешь внимание обряда, — тихо произнёс Велеслав.

— Прекрасно. Значит, он хотя бы слушает.

Она снова повернулась к кругу.

— Требую отменить всё немедленно, вернуть венок и извиниться. Можно письменно. На бересте. Без птичьих посредников.

На этот раз круг ответил. Нить на её запястье вспыхнула ярче, свет побежал по ней к венку, зависшему над центром круга. Сухие травы на миг расправились, будто снова стали живыми, и над венком всплыл зелёный знак: две ветви, переплетённые между собой так крепко, что неясно было, где одна заканчивается и начинается другая.

— Это что ещё за кустовая грамотность? — нахмурилась Марья.

Велеслав посмотрел на знак и сказал сухо:

— Возражение принято к сведению и отклонено.

Марья медленно повернулась к нему.

— Он что, ещё и бюрократ?

— Он древний.

— Это не оправдание. Многие древние просто давно не слышали нормального отказа.

Марья шагнула вперёд. Не в сам круг — она была зла, но не без памяти, — однако носком сапога всё же задела край тёмной травы. Зелёный свет резко вспыхнул, и Велеслав мгновенно оказался рядом, перехватив её за локоть.

— Не входи.

Марья застыла не потому, что испугалась его голоса. Он не повысил его, не дёрнул, не сжал до боли. Просто его ладонь лежала на её руке — тёплая, сильная, чужая. После всего, что случилось за это утро, даже такое касание показалось продолжением той же наглой истории: кто-то снова решил, куда ей можно, а куда нельзя.

Она медленно опустила взгляд на его пальцы. Велеслав понял сразу и отпустил. Без спора, без «я же спасаю», без попытки удержать ещё хоть мгновение. Просто убрал руку и сделал шаг назад, возвращая ей пространство.

Это сбило Марью сильнее, чем если бы он начал командовать. Она уже была готова укусить словом, обжечь, оттолкнуть. А он не дал повода. Он просто понял границу и отступил.

Неприятно разумный Леший.

— Руками не хватать, — сказала она, пряча замешательство за привычной резкостью. — Я не мешок с репой.

— Я заметил.

— Не уверена. У тебя лицо человека, который привык хватать проблемы за локоть и считать, что решил их.

— Ты собиралась наступить в круг.

— Я собиралась выразить своё несогласие ближе к источнику.

— Источник мог принять это как подтверждение.

Марья осеклась.

— Подтверждение чего?

— Готовности войти в обряд.

Она отступила на целый шаг и подняла обе руки.

— Вот видишь? Поэтому нормальные люди и объясняют правила до того, как кто-то чуть не женился сапогом.

Где-то сверху сорока издала восторженный звук. Марья подняла голову и пообещала в ветви:

— Я тебя найду.

— Круг засыпает, — сказал Велеслав.

Зелёный знак над венком действительно начал тускнеть. Две переплетённые ветви распались искрами, полынный дым стал тоньше, зверобой погас. Венок медленно опустился вниз и упал в центр круга. Тихо. Почти невинно.

Марья шагнула было к нему, но остановилась, даже не глядя на Велеслава.

— Не говори.

— Я и не собирался.

— Лицо собиралось.

— Моё лицо редко вмешивается.

— Зато очень выразительно молчит.

Нить на запястье осталась. Она светилась слабее, но никуда не исчезла. Марья подцепила её пальцем, потянула. Бесполезно. Петля держалась мягко, уверенно и оскорбительно спокойно.

— Круг уснул, — сказал Велеслав. — Связь нет.

— Как удобно. Всё ненужное спит, всё вредное работает.

— Теперь ответ знает только Яга.

Марья медленно выдохнула. Яга. Конечно. Почему бы и нет. С утра она потеряла сапоги, получила брачную нить, поссорилась с грибами, была объявлена невестой сорокой, а теперь должна идти к Яге с Лешим, который разговаривал так, будто каждое слово взвешивал на корнях. День явно старался стать незабываемым. Марья предпочла бы забыть его к обеду.

— Хорошо, — сказала она. — Идём к Яге. Но сразу предупреждаю: если ваша Яга начнёт со слов «судьба решила», я уйду.

— Нить не позволит.

Марья посмотрела на него долгим, очень спокойным взглядом.

— Значит, уйду вместе с тобой. Но демонстративно.

Они двинулись с поляны так, будто собирались не к Яге, а на войну. Марья шагала быстро, с прямой спиной, корзиной на локте и лицом, при котором любая разумная нечисть предпочла бы прикинуться грибом и не отсвечивать. Велеслав двигался рядом, ровно и бесшумно, как будто каждое дерево в лесу обязано было успеть с ним поздороваться. Зелёная нить между их запястьями то натягивалась, то провисала, подстраиваясь под шаги с оскорбительной настойчивостью.

Проблема была в том, что Марья шагала резко и быстро, а Велеслав так, словно его действительно ждут века.

— Ты всегда ходишь так, будто тебя ждут века? — спросила она после очередного мягкого рывка.

Велеслав спокойно поднял на неё глаза.

— Меня обычно не торопят.

— Теперь торопят. Привыкай к развитию.

Он не ускорился. Конечно, не ускорился. Просто пошёл дальше тем же ровным шагом, от которого Марье хотелось одновременно стукнуть его корзиной и спросить, где он научился так раздражающе не спешить. Даже ветки под его ногами не хрустели. Лес будто заранее убирал всё лишнее с дороги.

У Марьи, наоборот, под сапогами трещало всё: сухие листья, ветки, терпение.

— Идёшь громко, — заметил Велеслав.

— Я и живу громко.

— Лес слушает.

— Он уже всё неправильно услышал. Хуже не будет.

Сверху тут же сорвался сухой сучок и упал прямо перед её носком. Марья остановилась, подняла ветку, повертела в пальцах и сказала:

— Это было совпадение. Или лес плохо воспитан.

Где-то высоко в кронах тихо зашелестело, очень похоже на обиженное перешёптывание.

— Не спорь с ним, — сказал Велеслав.

— Я не спорю. Я высказываю замечания.

— Он не любит замечаний.

— А я не люблю брачные нити. Все чем-то недовольны.

Велеслав не ответил. И это тоже раздражало. Марья уже успела понять: если он молчит, это не значит, что ему нечего сказать. Это значит, что он решил не тратить слова. Очень удобно. Можно стоять вековой сосной и делать вид, будто вокруг только ветер шумит, а не живая женщина пытается понять, как за одно утро оказалась объявлена невестой.

Тропа между тем вывела их к старой сосне, под корнями которой дорога раздваивалась. Левая уходила глубже в лес, туда, где воздух был темнее и тише. Правая вела к свету, к опушке, а дальше — к Заречью, где, по всем признакам, уже начиналось бедствие с участием бабы Параски, сороки и общественного мнения.

Марья повернула направо. Велеслав — налево. Нить натянулась между ними так резко, что оба остановились.

— Сначала Яга, — сказал он.

— Сначала я спасу свою репутацию.

— Репутация подождёт.

— Это у тебя, может, репутация древняя и устойчивая. Моя живёт в деревне, где одна сорока способна устроить судьбу быстрее, чем сваха.

— Без Яги мы не разорвём связь.

— Без меня деревня разорвёт мне жизнь на поздравления, советы и пироги.

Словно в подтверждение издалека, со стороны деревни, донёсся шум. Сначала неразборчивый, глухой, как утренний базар. Потом в нём выделился восторженный птичий вопль:

— Сва-а-адьба!

За ним второй, уже человеческий:

— Да где? Где Марья?

И тут же чей-то старушечий голос, полный такого торжества, что Марья узнала бы его даже из-под земли:

— Я же говорила! Засиделась девка!

Марья закрыла глаза на одно короткое мгновение. Когда открыла, взгляд у неё стал тёмным и очень спокойным.

— Поздно, — сказала она. — Репутация уже утонула. И, судя по звуку, с песнями.

Велеслав посмотрел в сторону деревни. Его лицо оставалось невозмутимым, но Марья заметила, как едва заметно напряглись его плечи.

— Люди не вмешиваются в лесные обряды.

— Ты не знаешь наших бабок.

Он явно ещё не понимал настоящей опасности: мог веками беречь границы бора, но бабы Параски не знал.

Марья осторожно раздвинула ветви орешника и выглянула к дороге. По тропе к деревне бежали две девчонки, те самые, что утром плели венки у мельникова дома. Одна придерживала подол, вторая размахивала руками так, будто несла не новость, а пожар.

— Я сама слышала! — кричала первая. — Сорока сказала! Марья за Лешего идёт!

— А Леший, говорят, с рогами! — подхватила вторая.

— Не с рогами, дурная, это у чертей рога.

— А у Лешего что?

— Хвост, наверное!

Марья закрыла глаза. Велеслав рядом стал очень тихим.

— У меня нет хвоста, — сказал он после паузы.

— Сейчас это наименьшая из наших бед. Когда деревня соберёт приданое, уточнишь лично.

Девчонки скрылись за поворотом, но их крики летели вперёд, распугивая ворон и здравый смысл. Марья дёрнулась было выйти из кустов, однако Велеслав чуть повернул голову. Не схватил, не приказал. Просто посмотрел так, что она остановилась сама. Это тоже раздражало. Особенно потому, что он был прав.

Если она сейчас выйдет из леса одна, ещё можно будет соврать, что сорока объелась рябины. Если выйдет с Велеславом — красивым, мрачным и явно не деревенским мужчиной, — слух сразу обрастёт корнями, ветками и праздничными лентами.

С дороги послышались новые голоса. Появилась баба Параска, быстрая, сухая, с лицом человека, который получил главное событие года и теперь опасался, что без него всё неправильно обсудят. За ней поспевала Ульяна, на ходу поправляя платок и сияя так, будто Марья не попала в брачный обряд, а выиграла мешок муки.

— Я же говорила, — торжествовала Параска, — не простой ей мужик нужен. Не кузнец, не мельник. Наша Марья, она такая. Ей подавай чтоб с тайной, с лесом и чтоб все сразу ахнули.

— А Леший-то, может, хозяйственный? — задумчиво сказала Ульяна. — Лес у него большой. Грибы, ягоды, дрова.

Велеслав медленно повернул голову к Марье.

— Почему они обсуждают владения?

— Потому что у нас без хозяйственного вопроса даже любовь не рассматривают.

— Это не любовь.

— Скажи это Параске. Только сначала приготовься, что она спросит, есть ли у тебя отдельное жильё.

Параска между тем продолжала обсуждать тайну, лес и недвижимость, а Марья медленно вдохнула.

— Я её сейчас травами не лечить буду, а кормить. Долго.

Ульяна мечтательно вздохнула.

— А свадьбу где делать? В деревне или на опушке? Если в лесу, так надо лавки нести. Старухам стоять тяжело.

— Сначала жениха посмотреть надо, — деловито сказала Параска. — А то мало ли. Леший Лешим, а вдруг страшный.

Марья покосилась на Велеслава. Тот стоял с таким лицом, будто впервые в жизни оказался предметом оценки сельского совета по брачным вопросам.

— Не переживай, — прошептала она. — Если что, скажу, что для леса сойдёшь.

С дороги донёсся мальчишеский крик:

— Вечером к Марьиной избе! Жениха смотреть будем!

Марья медленно повернулась к Велеславу. Теперь ей стало окончательно ясно: если он появится в деревне просто так, без объяснения, без снятой нити и без внятного «это ошибка», её жизнь перестанет принадлежать ей уже не только в лесу. Её разберут на советы, поздравления, приданое, слухи и пироги. Тихон заплачет от счастья. Параска объявит, что всегда знала. Агафья улыбнётся своей мягкой улыбкой.

А вот это Марье не понравилось сильнее всего.

— Всё, — сказала она. — К Яге.

— Теперь ты согласна?

— Не радуйся. Я согласна не с тобой, а с необходимостью. Это разные вещи.

Они вернулись к левой тропе. Марья шла быстро, потому что спорить с очевидным стало бессмысленно. Заречье уже знало. Баба Параска уже обсуждала недвижимость Лешего. Мальчишки уже собирались смотреть жениха. Сорока, вероятно, считала себя главной распорядительницей торжества. Значит, сначала нужно было снять нить, а уже потом по очереди разобраться с сорокой, Тихоном, Агафьей и всеми, кто успел мысленно поставить Марью у свадебного стола.

Но пока они углублялись в лес, беда с крыльями долетела до её двора. Сорока влетела туда не птицей, а дурной вестью с перьями, задев верёвку с сушёными травами и усевшись прямо на конёк крыши. В избе за печью Тихон как раз пытался убедить себя, что всё сделал из заботы: ну дал Агафье ниточку, ну волосок с гребня, ну спрятал утром сапоги, чтобы подтолкнуть Марью к счастью. Сваха ведь обещала: девка упрямая, сама добро прогонит, а потом поздно будет.

— Свадьба-а-а! — выкрикнула сорока. — Марья за Лешего идё-о-от! Нить! Жених!

Тихон сперва просиял, будто с него сняли вековую обязанность лично выдавать хозяйку замуж, но уже через миг до него дошло главное слово.

— Какого ещё Лешего? — выдохнул он.

— Северного! Большого! С зелёной брачной нитью!

Домовой побледнел под сажей и сел прямо на пол. В голове у него одновременно рушились печь, крыша, полати и все надежды на спокойную старость. Он-то думал, что помогает, а теперь понял: Агафья не просто «подтолкнула судьбу». Она использовала Марьин след для обряда.

— Я ничего такого не делал, — сказал он пустой избе.

Изба промолчала с видом свидетеля, который всё видел и запомнил. Печная заслонка тихо звякнула.

— Не звякай на меня! — вспыхнул Тихон, но тут же сник. — Всё из заботы. Я ж ей худого не хотел.

И это была правда. Тихон любил Марью по-домовому: ворчливо, цепко, с вечной уверенностью, что без него она забудет поесть, простудится, влезет в беду или откажет хорошему жениху просто потому, что язык у неё быстрее разума. Он помнил её маленькой, помнил её молчание после смерти матери, помнил первую ночь, когда она сама спасала соседского ребёнка от жара. Она была его домом не меньше, чем изба.

— Агафья, — прошептал он. — Ах ты ж тихая паучиха.

Тихон метнулся по избе, сорвал с двери красную ленточку, которую сам же повязал «на удачное знакомство», сунул веник в трубу, застрял, обсыпался сажей, вытащил из сундука узелок со старыми Марьиными нитками, спрятал, передумал, снова спрятал — уже за печь. За калиткой тем временем нарастал шум: бабы, мальчишки, чья-то коза и голос Параски, торжественный, как церковный колокол на ярмарке.

— Тихон! Эй, домовой! Открывай! Мы про свадьбу спросить!

Тихон прижался спиной к двери.

— Нет меня дома, — прошептал он.

— Как это нет? — возмутилась Параска. — Дым из трубы идёт!

Домовой посмотрел на печь с выражением предательства. Потом оглянулся на застрявший веник, разлитое молоко и спрятанный узелок и понял: Марья, вернувшись, убьёт его не за Лешего. Сначала — за беспорядок. А уже потом за всё остальное.

Тем временем Марья и Велеслав ушли глубже в лес. Левая тропа сперва притворялась обычной: узкая, мшистая, с корнями поперёк дороги и низкими ветками, которые норовили зацепить Марью за платок. Воздух пах влажной корой, прелыми листьями, грибами и чем-то острым, дымным, будто где-то далеко жгли травы.

Велеслав шёл рядом, высокий, мрачный и слишком спокойный. Марья старалась не замечать нить. Нить, разумеется, старалась, чтобы её заметили: стоило ей ускориться, она мягко тянула назад; стоило ему замедлиться, Марья чувствовала это запястьем раньше, чем видела.

— Ты можешь идти чуть быстрее? — спросила она после третьего такого рывка.

— Могу.

— Это не ответ. Это издевательство.

— Ты спросила, могу ли я.

Марья остановилась и посмотрела на него.

— У вас в лесу все такие буквальные?

— В лесу слова имеют значение.

— У людей тоже. Просто мы ещё умеем понимать раздражение.

Через несколько шагов тропа вывела их к старому пню с кривым корнем. Марья остановилась. Пень она уже видела минуту назад.

— Прекрасно, — сказала она. — Дошли. До того же места.

Велеслав нахмурился. Лёгкая складка между его бровями показалась Марье почти роскошью. Значит, даже Леший мог быть недоволен собственным лесом.

— Такого быть не должно.

— Сегодня многое не должно быть. Но оно стоит, светится и тянет меня за руку.

Перед ними с треском рухнула сухая сосна. Не огромная, но достаточно большая, чтобы перегородить путь полностью. Марья медленно повернула голову к Велеславу.

— Вот это, я так понимаю, лес намекает, что молчать вместо ответа тоже не надо?

Он смотрел на поваленное дерево с таким выражением, будто его личный порядок мира начал расползаться по швам.

— Дорога к Яге всегда была своенравной.

— Нет, это не своенравие. Это семейный советчик с корнями.

— Лес не вмешивается в личное.

В тот же миг на ближайшей ветке раскрылись два маленьких цветка. Розоватые, круглые, до неприличия похожие на сердечки. Марья посмотрела на цветы. Потом на Велеслава. Велеслав посмотрел на цветы. Цветы поспешно закрылись.

Марья медленно улыбнулась.

— Не вмешивается, значит.

— Это случайность.

— Конечно. В вашем лесу сегодня всё случайность. Свадьба, нить, сердечки на ветке. Прямо собрание случайностей с брачным уклоном.

Велеслав обошёл поваленное дерево, не удостоив цветы повторным взглядом. Марья пошла следом, едва сдерживая желание рассмеяться. Не потому, что было легко. Просто Леший, которого смутили цветочки, оказался неожиданно приятным зрелищем.

Дальше тропа стала послушнее, пока они снова не начали спорить.

— Люди всегда торопятся, — сказал Велеслав, когда Марья в очередной раз потребовала идти быстрее. — Не слушают землю, не смотрят на знаки, не ждут, пока путь откроется.

— Люди торопятся, потому что у них коровы, дети, печь, работа и соседка, которая уже всем рассказала, что ты вышла замуж, пока ты просто ходила за травами.

— Вы слишком шумные.

— А вы слишком загадочные. Если бы лесные законы объясняли быстрее и понятнее, люди, может, шумели бы меньше.

— Закон не обязан быть удобным.

— Зато обязан быть понятным, если по нему собираются жить не только пни.

Велеслав остановился. Марья тоже, потому что нить тут же натянулась.

— Я не пень.

— Я сейчас говорила не о тебе. Но если ты почувствовал родство, это уже между вами.

Тропа под ногами дрогнула. Марья подняла палец.

— Я сейчас даже не спорила. Я уточняла.

Слева в кустах что-то булькнуло. Из тени между осоками выкатился маленький болотный огонёк — зеленоватый, мягкий, ласковый. Он завис над тропой, помигал и поплыл к узкой просеке, где между деревьями виднелась светлая полоска.

— Короткая дорожка, — пропел тонкий голосок. — Быстрая дорожка. К Яге прямо, без круга, без пня, без сердитого жениха.

Марья насторожилась, но просека действительно выглядела удобной: ровная, светлая, без корней. После всех кругов и поваленных деревьев она казалась почти подарком.

— Вот, — сказала Марья. — Хоть кто-то здесь предлагает практичное решение.

Она сделала шаг к просеке.

— Стой, — резко сказал Велеслав.

Марья остановилась, но не потому, что послушалась. Нить дёрнулась вместе с его голосом, а в тоне было что-то такое, что на миг перебило раздражение.

Потом раздражение вернулось.

— Мы договаривались без приказов.

— Это омуток.

— Он огонёк.

— Он притворяется.

— У вас тут все чем-то притворяются.

Велеслав шагнул ближе и указал на просеку.

— Смотри под свет.

Марья прищурилась. Сначала она видела только траву и золотистое марево, потом марево дрогнуло, будто занавеска, и под ним проступила яма: глубокая, тёмная, полная густой зелёной тины. Поверхность тины медленно шевелилась, словно спала и видела неприятные сны.

Болотный огонёк обиженно пискнул.

— Ну я же почти вывел.

— Почти куда? — спросила Марья.

— В короткое место.

— В яму?

— Не сразу.

Велеслав поднял руку, и огонёк с хлопком исчез в кустах.

Марья посмотрела на яму. Потом на Велеслава.

— Мог бы просто сказать: там яма.

— Я сказал: стой.

— Это разные вещи. Одно — информация, другое — приказ. Запомни, пригодится.

Он молчал, и Марья уже приготовилась к очередной рухнувшей сосне, но ничего не произошло. Лес тоже, кажется, ждал, что ответит хозяин.

Велеслав медленно кивнул.

— Принял. В следующий раз скажу точнее.

Марья не сразу нашлась что сказать. Очень неудобный мужчина. Только начинаешь злиться как следует, а он вдруг берёт и учится.

— Вот и славно, — буркнула она. — Не думала, что доживу до воспитания Лешего.

— Я старше, чем твой род.

— Зато основы общения осваиваешь только сейчас.

Они пошли дальше. Тропа снова выпрямилась, будто довольная тем, что оба сделали выводы. Нить между ними светилась ровно и не тянула. Через несколько минут справа в траве что-то тихо зашевелилось. Марья уже повернула голову, но Велеслав сказал раньше:

— Слева опасно. Справа просто ёж.

Марья остановилась. Слева, куда она как раз собиралась шагнуть, под мхом открылась узкая щель с чёрной водой.

— Видишь? — сказала она. — Нормальные слова творят чудеса.

— Ты послушала.

— Не привыкай. Это была пробная милость.

В густом лесу уже мелькало что-то странное: тонкая струйка дыма, кривой заборчик и следы огромных птичьих лап на влажной земле. Но прежде чем они дошли до избушки, тропу пересёк ручей.

Ещё шаг назад дорога шла между тёмными елями, пружинила мхом и пахла старой хвоей. А потом деревья расступились, и под ногами у Марьи блеснула узкая вода — чистая, холодная, с серебряными бликами на быстрых струйках. Ручей был совсем небольшой. Такой можно было бы перешагнуть, если бы он не выглядел слишком аккуратным. Вода текла ровно, без камней, без веток, без пены, словно кто-то провёл через лес тонкую живую черту и велел ей быть границей.

Через ручей должен был быть перекинут мостик. На берегах торчали два старых столбика, потемневших от времени, но досок между ними не было. Только пустота и вода, которая журчала слишком спокойно для места, где всё явно ждало от них очередной глупости.

— Не говори, что это тоже обряд, — сказала Марья.

— Граница.

— Между чем и чем?

— Между лесом, который пускает, и лесом, который спрашивает.

Марья медленно повернула голову.

— У вас тут хоть одна дорога просто дорогой бывает?

— Бывает.

— Где?

— Там, где не ходят к Яге.

Она выдохнула и потерла пальцами переносицу.

— Ладно. Что хочет этот ручей?

— Правду.

— Всю?

— Нет. Малую. Настоящую.

— Прелестно. Даже ручей сегодня лезет в личное.

Велеслав не стал спорить. Он шагнул к самому краю, и нить между ними мягко дрогнула. Ручей будто услышал его приближение: вода на миг стала темнее, глубже, хотя дно было видно до каждой песчинки.

— Я не люблю, когда нарушают мои границы, — произнёс он спокойно.

Вода стихла.

Марья усмехнулась.

— Неожиданно. У нас уже есть общее.

Велеслав посмотрел на неё, но ничего не сказал. Ручей тоже ждал. Марья переступила с ноги на ногу. Сказать правду о себе перед Лешим, лесом, ручьём и прячущейся в кустах мелочью ей не хотелось. Не потому, что правды не было. Как раз потому, что была. Просто она не любила раздавать её первому попавшемуся водоёму.

— Я не люблю, когда у меня крадут венки, сапоги и жизненные планы, — сказала она.

Вода поднялась. Не бурно, не страшно. Просто ровная прозрачная гладь вдруг пошла вверх, как если бы ручей решил встать на цыпочки и посмотреть Марье прямо в лицо. Мостика по-прежнему не было.

— Что не так? Всё правда.

— Не та, — сказал Велеслав.

— Ещё и придирчивый.

Вода поднялась ещё на палец.

— Не дави на меня, — сказала Марья ручью. — Я сегодня и так привязана к мужчине, которого не заказывала.

Ручей журчал без сочувствия. Велеслав стоял рядом и, что особенно раздражало, не подсказывал. Не торопил. Не говорил, что она должна признать. Просто ждал. В этом его ожидании не было привычного деревенского давления, когда все уже знают, что тебе надо сказать, и только ждут, когда ты наконец образумишься. Он действительно оставлял ей выбор.

От этого стало почему-то труднее.

Марья отвела взгляд к воде. В прозрачной глубине отражалось её лицо: сердитое, упрямое, с выбившейся из-под платка прядью. На запястье светилась зелёная нить — чужая, наглая, красивая до злости.

Она сжала пальцы.

— Я не люблю, когда за меня решают, — сказала тише. — Даже если называют это заботой.

Ручей замер. А потом вода опустилась: тихо, почти бережно. Между старыми столбиками проступили доски — сначала тенью под водой, потом настоящим деревом, серым, влажным, крепким. Мостик появился так буднично, словно всегда был там, а просто не хотел связываться с теми, кто врёт даже себе.

Марья молчала. Велеслав смотрел на неё внимательнее, чем раньше. Не жалостливо и не с насмешкой. Жалость она бы вернула ему в лицо с процентами. Насмешку тоже. А он просто услышал и не полез руками в открытую рану.

Странно разумный Леший. Опасная разновидность.

— Ну что? — Марья поправила корзину. — Идём, пока ручей не передумал?

Они ступили на мостик почти одновременно. Доски под ногами не скрипели, только чуть пружинили. Нить между ними вдруг стала теплее. Не так, как у грибного круга, когда держала и тянула. Сейчас тепло было спокойнее, мягче, будто связь не приказывала, а напоминала: они оба здесь, оба идут в одну сторону, оба сказали что-то настоящее.

Марья покосилась на нить.

— Не радуйся. Это не согласие на свадьбу. Это технический переход через воду.

Велеслав услышал.

— Ты разговариваешь с нитью.

— Она первая начала.

На середине мостика из кустов за спиной донёсся осторожный шёпот:

— А поцеловаться?

Марья и Велеслав остановились и одновременно повернули головы. В листве виднелись три пары любопытных глаз.

— Нет, — сказала Марья.

— Нет, — сказал Велеслав почти в тот же миг.

Кусты разочарованно вздохнули.

— Совсем скучные, — пискнул кто-то.

— Я сейчас покажу, как бывает весело, — пообещала Марья.

Глаза исчезли. Велеслав пошёл дальше первым, но Марья заметила: шаг его стал чуть быстрее, чем раньше. Совсем немного, почти незаметно, но всё-таки он подстроился.

Она не сказала об этом вслух. Не всякую победу стоило портить словами.

Когда они сошли с мостика, лес изменился. Без вспышек и грома, просто воздух стал гуще, тени длиннее, а деревья — старше, кривее, будто росли не к солнцу, а к чужой памяти. Между стволами висел лёгкий дымок, пахнущий сухими травами, золой и печным теплом. Где-то далеко глухо стукнуло дерево о дерево, потом послышался скрип, похожий на недовольный вздох.

Впереди, между соснами, стояла избушка. Небольшая, кривая, с тёмной крышей и резными наличниками, которые смотрели на мир так же подозрительно, как сама Марья. Под избой были курьи ноги — настоящие, жилистые, с когтями, вцепившимися в землю. Избушка стояла к ним задом и, кажется, совершенно не собиралась разворачиваться.

— Это она? — спросила Марья.

— Да.

Избушка переступила с ноги на ногу, будто ей надоело ждать, но поворачиваться она всё равно не стала.

— Если она сейчас начнёт вредничать, я пойму, что вы тут все родственники.

Велеслав не ответил. Он шагнул вперёд, поднял руку и произнёс что-то на древнем лесном языке. Слова были низкими, тягучими, похожими на шум корней под землёй и скрип старой древесины. От них у Марьи по коже прошёл холодок, хотя звучали они не зло, а властно.

Избушка не пошевелилась. Только дым из трубы выпустила чуть гуще, словно демонстративно вздохнула.

Марья посмотрела на Велеслава.

— Может, она не расслышала?

Он не ответил. Повторил формулу ещё раз — тише, строже, с такой ледяной основательностью, что любая нормальная постройка давно бы повернулась, поклонилась и предложила гостям лавку у печи. Избушка переступила с ноги на ногу. Когти царапнули землю. Но передом не повернулась.

Марья прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком явно. Получалось плохо.

— Может, она тебя не уважает?

Велеслав медленно повернул к ней голову.

— Избушки не уважают. Они признают.

— Значит, не признаёт. Неприятно, наверное.

В кустах кто-то сдавленно пискнул. Велеслав не стал смотреть в ту сторону, но ближайший куст сам собой пригнулся ниже, как провинившийся ребёнок.

— Она признаёт старую силу, — сказал он, — и тех, кого пускает хозяйка.

— А тебя не пускает?

— Она испытывает.

— Странно. Обычно испытывают гостей. Ты же у нас хозяин леса.

— Это не мой лес.

Марья чуть повела бровью. Слова прозвучали важнее, чем простое объяснение. Здесь, за ручьём, правда было иначе: воздух плотнее, тишина глубже, деревья старше. Даже Велеслав казался здесь не властелином, а гостем, пусть и очень грозным.

Он снова повернулся к избушке и произнёс третью фразу. На этот раз не просто формулу — приказ. Тихий, ровный, но в нём было достаточно силы, чтобы у Марьи на миг заложило уши. Избушка медленно повернулась. Марья уже решила, что дело пошло, но постройка только переступила, скрипнула, развернулась ещё дальше задом и встала так, будто оскорбилась окончательно.

Марья не выдержала.

— Всё. Отойди.

Велеслав посмотрел на неё так, будто она предложила подковать молнию.

— Что ты собираешься делать?

— Разговаривать.

— С избушкой?

— А что, с ней надо переписываться?

Он явно хотел возразить, но Марья уже шагнула вперёд. Нить между ними дрогнула, но не натянулась — Велеслав, к его чести или усталости, пошёл следом на пару шагов и остановился.

Марья подошла к избушке сбоку и постучала костяшками пальцев по тёмной стене. Доски были тёплые. Живые. Она тут же убрала руку, но вида не подала.

— Уважаемая… постройка, — сказала Марья.

Избушка чуть просела на ногах, будто прислушалась.

— Я сегодня уже была невестой, преступницей, нарушительницей обряда и предметом деревенского обсуждения. У меня мало терпения. Совсем мало. Осталось на донышке, и то я его берегла для Яги. Поэтому предлагаю по-хорошему: ты поворачиваешься передом, открываешь дверь, и мы все делаем вид, что ты просто не сразу поняла, какие гости пришли.

Избушка молчала. Марья наклонила голову.

— Или я найду, где у тебя куриная мозоль.

Куриные ноги под избушкой дёрнулись. Где-то в стене что-то возмущённо скрипнуло.

— Ты угрожаешь дому Яги, — произнёс Велеслав.

— Я веду переговоры.

— Это не переговоры.

— Пока она не ответила — переговоры.

Избушка вдруг резко поднялась на цыпочки. Курьи лапы затоптались на месте, крыша скрипнула, труба выпустила сердитое облако дыма. Потом медленно, с явным возмущением, она начала поворачиваться: сначала боком, потом углом, потом наконец передом. Резные наличники у окон оказались похожи на хмурые брови, а дверь смотрела на Марью так, словно прекрасно запомнила каждое слово про мозоль и собиралась при случае отомстить сквозняком.

Марья сложила руки на груди.

— Вот видишь? Можно же по-человечески.

Избушка скрипнула.

— Ну, почти.

Велеслав стоял неподвижно. Он смотрел на Марью так, будто за один день его представления о мире пострадали больше, чем за последние сто лет. В этом взгляде было всё: недоумение, осторожность, раздражение и, кажется, крохотная доля невольного уважения, которое он пока не собирался признавать.

— С жильём надо разговаривать уверенно, — сказала Марья.

— Ты угрожала ей мозолью.

— Значит, я нашла слабое место быстрее тебя.

Дверь избушки приоткрылась. Изнутри пахнуло печным теплом, сушёными травами, дымом, чем-то сладким и чем-то таким острым, что Марья сразу поняла: там живёт женщина, которая умеет варить не только отвары. В полумраке мелькнул огонь в печи, тень лавки, пучки трав под потолком и силуэт у стола.

Голос изнутри оказался старым, хрипловатым и совершенно довольным.

— Ну, заходите, голубки. Раз уж весь лес орёт, что свадьба, посмотрим, кто кого переживёт.

Марья закрыла глаза.

— Только не голубки.

Сзади послышался едва уловимый звук. Не смех. Нет. Велеславу, видимо, для настоящего смеха требовалось разрешение трёх древних дубов и согласие всех мхов в округе. Но уголок его губ всё же дрогнул. Быстро, почти незаметно, тенью. И всё-таки дрогнул.

Марья открыла глаза и мрачно посмотрела на него.

— Не привыкай. Я смешная только в состоянии угрозы.

Из избушки тут же отозвалась Яга:

— Тогда, девка, тебе повезло. Угроза у тебя теперь ходит рядом и молчит красивее, чем думает.

Велеслав снова стал каменным. Марья медленно повернулась к двери.

— Я уже начинаю понимать, почему избушка вредная.

— Заходи, — сказала Яга. — Пока я добрая, печь тёплая, а твой жених ещё не решил, что молчание спасёт его от моей правды.

— Он не мой жених, — одновременно сказали Марья и Велеслав.

В избушке довольно хмыкнули.

— Вот с этого и начнём.

Марья переступила порог первой. Нить на запястье тихо потеплела, будто напомнила: назад дороги нет. Велеслав вошёл следом. За их спинами избушка сама закрыла дверь, скрипнув так выразительно, что это вполне могло означать: «Наконец-то интересное».