Эпилог. Там, где открыта дверь

Полгода спустя весна пришла в Заречье шумно и бесцеремонно, как всякая приличная весна, не спрашивающая разрешения у старых сугробов. По улицам бежали ручьи, возле плетней темнела влажная земля, на крышах таял последний снег, а куры с таким важным видом расхаживали по дворам, будто именно они вернули солнце после зимы.

В избе Марьи было тепло. Печь дышала ровным жаром, на лавке лежали прошлогодние пучки мяты, полыни и зверобоя, у окна стояла кружка с недопитым настоем, а рядом с ней — вторая, большая, тёмная, с едва заметной трещиной у ручки. Полгода назад такая кружка в её доме показалась бы Марье нарушением порядка. Теперь она просто стояла на своём месте.

На спинке лавки лежал тёмно-зелёный кафтан Велеслава.

Не забытый случайно, не брошенный наспех, не оставленный после беды, из-за которой некогда было думать о вещах. Он лежал спокойно и привычно, как лежат в доме вещи человека, который приходит не гостем, но и не хозяином, а тем, кому уже открыли дверь. Рядом, аккуратно свёрнутый, лежал его пояс. На столе — редкие лесные травы, принесённые с северной стороны бора, где Марья сама пока не рисковала собирать без Велеслава: не потому, что боялась, а потому что тамошняя нечисть всё ещё считала её «той самой невестой», и при каждом появлении начинала слишком старательно вести себя прилично.

Марья проснулась позднее обычного. Велеслава рядом уже не было: он всегда вставал раньше, уходил проверить границу, а потом возвращался так тихо, что даже Тихон перестал вздрагивать за печью. Почти перестал.

Домовой возился у печи нарочито осторожно. Он подвинул Марьины сапоги ближе к теплу, протёр с них вчерашнюю грязь, поставил рядом маленький дорожный оберег и теперь косился на кафтан Велеслава с таким видом, будто изо всех сил его не замечал.

Марья села на постели, откинула косу за плечо и прищурилась.

— Тихон, ты сейчас так старательно не смотришь на кафтан, что он скоро сам обидится.

Домовой вздохнул. За эти полгода он стал выглядеть ещё более лохматым и гораздо более воспитанным, что шло ему не всегда. Воспитанность давалась Тихону тяжело, как человеку — молчание у колодца.

— Я молчу, — сообщил он с достоинством. — Я всё понимаю. Я современный домовой. Уважаю границы. Даже если границы уже полгода ночуют в доме, оставляют пояс на моей лавке и пьют из моей любимой кружки.

— Кружку ты сам ему дал.

— Потому что он пил из маленькой так, будто наказывал себя за существование.

Марья усмехнулась и поднялась. Пол под ногами был тёплый, пахло дымом, травами и влажным лесным воздухом, который проникал в избу всякий раз, когда Велеслав возвращался с границы. Она взяла кафтан, чтобы переложить его на сундук, и заметила на рукаве тонкий стежок красной нитью.

Разрыв был маленький. Марья помнила, как вчера вечером ветка зацепила ткань, а Велеслав сказал, что ничего страшного. Значит, ночью он всё же зашил. Не своей тёмной лесной нитью, не древним узлом, не магической вязью, а её красной ниткой из шкатулки. Неровно, зато крепко.

Марья провела пальцами по стежку и улыбнулась. Едва заметно, так, чтобы никто не подумал лишнего.

Тихон, конечно, подумал. Но за полгода обрёл мудрость и отвернулся к печи.

— Чай? — спросил он с невинностью, которой не поверил бы даже сонный горшок.

— Без советов?

— Без.

— Без намёков?

— Я уже полгода без намёков. У меня от этого характер сохнет.

— Значит, скоро станет полезным.

Тихон поставил на стол чайник и гордо показал обе руки: пустые, без ниток, без трав «на счастливую судьбу», без подозрительных узелков. Теперь, прежде чем проявить заботу, он спрашивал. Иногда спрашивал так напряжённо, что Марье хотелось разрешить просто из жалости, но она держалась. Воспитание домового, как выяснилось, требовало терпения, соли и умения не рассмеяться в самый неподходящий момент.

— Можно одну заботливую мысль? — осторожно спросил он.

Марья надела сапог, обнаружила внутри оберег и достала его двумя пальцами.

— Это она?

— Она, — признался Тихон. — Мысль. Не на жениха. Не на сватовство. Не на судьбу. На лужи. Весна мокрая. Ты по лесу пойдёшь, опять в ручей наступишь, а потом будешь говорить, что это ручей виноват, потому что не там лежал.

Оберег был грубоватый, неровный, но честный: сухая рябиновая ягодка, узелок льняной нити и крошечный кусочек бересты с простым знаком дороги. Никаких брачных завитков. Никаких красных петель «на скорое счастье». Только путь и защита.

Марья положила оберег обратно в сапог.

— Вот так и надо заботиться, Тихон. Не толкать, а подстелить сухую тропинку.

Домовой расправил плечи так гордо, будто лично закрыл Корневище обратно под старый дуб.

— Я могу ещё платок дать.

— Один шаг за раз.

— Понял. Современный домовой не торопит события.

— И не комментирует кафтан.

Тихон зажал рот обеими руками.

Когда Марья вышла из избы, Велеслав уже стоял у крыльца. Вернулся с границы, с росой на сапогах и веткой рябины в руке. Он не появился из тени, не заставил лес замереть, не возник за спиной так, чтобы у человека сердце ушло в пятки. За полгода он научился приходить так, как приходят к дому, где тебя ждут: открыто, спокойно, без лишнего шума.

Марья остановилась на пороге.

— Ты снова проверял восточную тропу?

— Там проснулась крапива. Та, которую ты искала.

Он протянул ей рябиновую ветку. Марья взяла её так естественно, будто принимала не знак, а часть утреннего разговора, начатого ещё вчера. Его пальцы коснулись её руки коротко и спокойно. Без нити, без магии, без обряда. Только тепло кожи, которое она уже знала.

У колодца баба Параска замерла с ведром. Ульяна рядом будто случайно уставилась на небо. Староста, проходивший мимо, внезапно заинтересовался состоянием собственного забора, хотя стоял совсем не у него. Деревня видела всё. Видела, что Велеслав вышел не из леса, а от Марьиной избы. Видела, что его кафтан не на нём. Видела, что Марья взяла рябину без удивления, а он смотрит на неё не как хозяин бора на человека, попавшего в старый обряд, а как мужчина, который уже давно приходит именно к ней.

И деревня молчала.

Это было почти чудо. После живого каравая, Корневища и общей угрозы выдать Марью замуж за всё, что шевелилось в лесу, Заречье наконец научилось молчать там, где чужое счастье ещё не просило свидетелей.

Параска открыла рот.

Ульяна взяла её под локоть.

Параска закрыла рот.

Марья посмотрела на неё с подозрением.

— Параска, ты не заболела?

Параска выпрямилась и с величием человека, удержавшего целую бурю, сказала:

— Нет. Я просто учусь не топтаться сапогами по чужому счастью.

— Тяжело?

— Очень. У меня язык от терпения похудел.

Велеслав чуть повернул голову к Марье.

— Это возможно?

— У Параски — нет, но сам факт старания уже достоин отдельного оберега.

На крыше соседней избы появилась сорока. Та самая или её родственница — Марья так и не выяснила, потому что все сороки в Заречье за полгода научились делать одинаково виноватый вид. Птица набрала воздуха, явно собираясь сообщить деревне нечто важное.

Вся улица одновременно подняла головы.

Сорока сглотнула.

— Хорошее утро, — осторожно сказала она.

Марья медленно кивнула.

— Вот теперь ты почти разумная птица.

Сорока облегчённо распушилась и, видимо, от избытка воспитанности сразу улетела, пока не сорвалась.

Велеслав проводил её взглядом.

— Запрет действует.

— Какой именно? На свадьбы, караваи или громкие объявления о моей личной жизни?

— На всё сразу.

— Неплохо. Но я всё равно держу шишки под рукой.

Они пошли к опушке вместе. Не торжественно, не под взглядами свидетелей, не как «лесной жених и деревенская травница», о которых полгода назад голосили птицы. Просто Марья и Велеслав, которые уже знали шаг друг друга. Она шла быстро, он не пытался замедлять. Он двигался рядом, не впереди, не позади. Удобное расстояние, найденное не магией, а привычкой.

На границе деревни и Северного бора стоял их травяной двор.

Марья когда-то сказала «почти дом» и тут же добавила «не радуйся раньше времени». Велеслав, конечно, не радовался вслух. Он просто через неделю принёс ровные доски, поставил низкий стол под рябиной, сделал полку для сушёных трав, очаг из плоских камней и скамью такую крепкую, что на ней можно было пережить не только конец света, но и деревенский сход с Параской во главе. Марья ворчала три дня. На четвёртый принесла туда свои травы. На пятый оставила нож. На шестой Велеслав положил рядом свою деревянную печать границы.

С тех пор это место стало их укрытием.

Не лесным домом Велеслава и не рабочим двором Марьи. Чем-то между. Местом, где деревня уже не слышала каждого слова, а лес не требовал от него быть только хранителем. Здесь она сушила травы, он чинил обереги. Здесь они спорили о том, как правильно подвешивать мяту, потому что Велеслав считал ровно, а Марья — удобно. Здесь он впервые засмеялся не тенью улыбки, а по-настоящему, когда Клава попыталась подарить им «добровольную декоративную ширму для романтического уединения», а ширма оказалась из тины и немедленно упала на Фрола.

Сегодня в травяном дворе пахло влажной корой и первыми листьями. На полке лежали её пучки полыни, зверобоя и медвежьего ушка. Рядом — его печать, гладкая, тёмная, с вырезанным знаком новой границы. На скамье лежал второй нож для корней, который Велеслав сделал под Марьину руку. В очаге ещё держалось вчерашнее тепло.

Марья поставила корзину на стол и огляделась.

— Полку опять выровнял.

— Она накренилась.

— Она приобрела характер.

— Она могла упасть.

— Ты всё воспринимаешь слишком буквально.

— После нашего знакомства я решил учитывать все варианты.

Марья посмотрела на него через плечо. Он стоял рядом с рябиной, спокойный, высокий, с тем самым лицом, которое когда-то казалось ей предупреждением для всего живого. Теперь она видела в нём другое: усталость после ночных обходов, внимательность, с которой он замечал её движения, сдержанное тепло, которое не требовало от неё быть мягче, чем она есть.

— У нас тут почти дом, — сказала она тихо.

Велеслав поднял на неё взгляд.

— Если ты так считаешь.

— Почти, — быстро добавила Марья. — Не радуйся раньше времени.

Он не улыбнулся широко. Но глаза стали теплее.

— Я подожду.

Она хотела съязвить, что он слишком хорошо научился ждать, и это уже подозрительно. Но не сказала. Вместо этого достала из корзины болотный мох, который принесла от Чёрной заводи, и разложила на ткани. Мох был свежий, мягкий, почти серебристый. Клава уверяла, что он подходит для заживления старых корневых ожогов, а Фрол ворчал, что теперь половина заводи уходит на «травницкие прихоти и романтическую беготню».

Клава за полгода действительно изменилась. У Чёрной заводи теперь стояла кривая берестяная вывеска: «Добровольные торжества, примирения, отмены и романтические события без принуждения». Ниже было приписано: «Без согласия не украшаем. Даже если очень красиво». Марья подозревала, что последнюю строку Клава писала со слезами.

Теперь кикимора составляла анкеты согласия, где уточнялось, не тащили ли участников грибы, родственники, птицы, старые обряды или личная глупость. Она уже успела отменить три ненужных сватовства, примирить двух русалок из-за гребня и провести торжественное расставание лешачка с болотной огнёвкой, на котором все плакали, кроме участников, потому что они оба давно забыли, зачем их сватали.

Марья утром заходила к заводи за мхом. Клава немедленно сунула ей тетрадку под нос и спросила, не нужна ли консультация по длительным отношениям с лесным мужчиной, склонным к молчанию.

— Клава, — сказала тогда Марья, — если ты начнёшь консультировать меня по Велеславу, я утоплю твою тетрадку.

— Не в заводи, — высунулся Фрол из воды. — У нас теперь чистый режим.

Клава не обиделась. Только вздохнула и сказала, что всё равно всё видит: Марья не стала меньше свободной, просто перестала быть одна.

Марья не ответила. Забрала мох и ушла слишком быстро, чтобы Клава не заметила, как точно попала.

Теперь эти слова вернулись в травяном дворе, где вещи Марьи и Велеслава стояли рядом, не вытесняя друг друга. Она не стала меньше собой. Не стала тише, удобнее, мягче на чужой вкус. Просто в её утрах появилась вторая кружка, в её доме — чужой кафтан, в её планах — место, где Велеслав тоже был своим.

Он подошёл к столу и без просьбы подал ей сухую рябиновую ветку.

— Эта лучше держит старую гниль.

— Знаю.

— Тогда зачем взяла ту?

— Чтобы проверить, будешь ли ты вмешиваться.

— И?

— Вмешался полезно. Придраться трудно.

Он почти улыбнулся.

Марья покачала головой.

— Невыносимый стал. Раньше хоть раздражал уверенно, а теперь иногда прав.

— Я могу сказать что-нибудь неразумное.

— Попробуй.

Велеслав взял в руки один из новых деревянных колышков для навеса. Долго смотрел на него, словно выбирал не место для вбитого дерева, а слова.

— Я хотел бы расширить двор к северной стороне. Там больше солнца после полудня. Можно поставить второй навес. Для зимних сборов.

Марья подняла бровь.

— Ты сейчас строишь мне работу или нам жизнь?

Пауза вышла тихой. Ветки рябины над ними шевельнулись, хотя ветра не было.

— Если ты позволишь, второе, — сказал Велеслав.

Марья опустила взгляд на мох. Сердце ударило сильнее, чем следовало бы от обычных слов про навес. Но это и не были обычные слова. Он не предлагал ей стать лесной хозяйкой, не звал уйти из деревни, не пытался поселить её в своём мире. Он строил место между. Для неё, для себя, для того, что выросло за полгода без обрядов и чужих решений.

Марья долго молчала.

— Позволю, — сказала наконец. — Но полку я переставлю.

— Конечно.

— И скамью укоротим. Она всё ещё рассчитана на великанов, дубы и твоё представление о надёжности.

— Она прочная.

— Она переживёт Параску. Это уже чрезмерно.

Велеслав положил колышек на стол и подошёл ближе. Он больше не спрашивал каждый раз, можно ли взять её за руку. За полгода между ними появилось доверие, в котором такие жесты не требовали отдельного обряда. Но он всё равно двигался осторожно, оставляя ей возможность отступить.

Марья не отступила. Сама вложила пальцы в его ладонь.

Его рука была тёплой, сильной, знакомой. Когда-то между ними тянулась чужая нить, навязанная старым кругом. Теперь ничего не светилось, не держало и не требовало. И именно поэтому прикосновение значило больше.

— Все думают, что мы почти живём вместе, — сказала она, глядя на их соединённые руки.

— Они не ошибаются.

Она подняла глаза.

Он сказал это спокойно. Без вызова, без смущения, без желания произвести впечатление. Просто назвал правду, которую деревня полгода берегла молчанием.

Марья усмехнулась, но голос получился тише обычного.

— Опасные слова.

— Почему?

— Потому что после них обычно кто-нибудь появляется с караваем.

— Я запретил караваи без твоего письменного согласия.

— Письменного?

— Устного было бы достаточно. Но Клава настояла на анкете.

Марья не выдержала и рассмеялась. Смех вышел свободный, живой, без злости. Велеслав смотрел на неё так, будто ради этого смеха можно было заново переписать половину лесных законов.

Вечером в Заречье устроили праздник новой границы. Не свадьбу — это подчёркивалось так часто, что слово всё равно висело в воздухе, пока Марья не пригрозила переименовать праздник в «Параска молчит». Деревня отмечала полгода без корневых происшествий, живых караваев и старых обрядов, которые принимают чужое согласие за настоящее.

На столах стоял обычный хлеб. Его проверили все: Тихон — веником, Фрол — каплей воды, Клава — эстетическим взглядом, а Марья — ножом и здравым смыслом. Хлеб не шевелился, корней не пускал, философских слов не произносил. Это сочли хорошим знаком.

Фрол прислал из заводи чистую воду и лично явился проследить, чтобы Меланья не пела дольше одной песни. Песня, к общему удивлению, вышла почти приятной. Клава украсила двор тремя лентами, двумя кувшинками и ни одной фатой. Она была так горда своей сдержанностью, что всем пришлось по очереди её хвалить, иначе она грозилась от расстройства украсить колодец.

Агафья на праздник не пришла. Она всё ещё служила у Яги на границе: чистила рябиновые знаки, проверяла старые круги, училась отличать голос памяти от голоса того, что когда-то говорило Оленкиным голосом. Через Ягу она передала деревне новые обереги. Марья приняла их спокойно. Это не было прощением. Но уже не было и прежней острой злости. Агафья работала. Отвечала делом. Иногда этого было достаточно, чтобы боль перестала каждый раз подниматься на дыбы.

Марья и Велеслав пришли на праздник вместе. Не торжественно и не напоказ, но так естественно, что никто не решился сделать вид, будто не заметил. Он нёс корзину с лесными травами, она — хлеб. Когда она поставила хлеб на стол, он автоматически принял у неё корзину. Когда Ульяна подала кружку настоя, Марья сначала отдала её Велеславу, потому что знала: он весь день был на обходе северной границы. Он взял кружку и, не глядя, подвинул ей стул, потому что у Марьи болела нога после утренней дороги через мокрый лес.

Мелочи.

Но именно мелочи выдавали большую любовь сильнее любых громких признаний.

Параска смотрела на них с выражением человека, который держит во рту целую речь и героически её не выпускает.

— Не спугни, — шепнула Ульяна.

— Да я уже полгода не спугиваю, — прошептала Параска в ответ. — У меня от этого язык стал как сушёная груша.

Тихон, стоявший рядом, гордо сказал:

— Это их дело.

Потом, не удержавшись, добавил тише:

— Но если когда-нибудь будет свадьба, я первый узнаю. Закон домового.

— Тихон, — сказала Марья, не оборачиваясь.

— Молчу.

Параска подняла кружку ближе к концу вечера. Все напряглись. Марья особенно. Велеслав спокойно положил ладонь ей на поясницу — не удерживая, не выставляя права, просто давая знать: он рядом, если Параска сорвётся в сватовство и её придётся обезвреживать словесно.

Параска кашлянула.

— За то, чтобы любовь сама знала дорогу, — сказала она неожиданно серьёзно. — А мы не лезли ей под ноги.

На несколько мгновений стало тихо.

Марья посмотрела на Параску с искренним удивлением.

— Ты растёшь.

Параска смутилась и тут же нахмурилась.

— Не распространяй. У меня репутация.

После праздника они вернулись к Марьиной избе. Тихон ушёл внутрь первым, поставил на стол две кружки чая и громко объявил, что не подслушивает из уважения к серьёзным отношениям. Потом начал так демонстративно греметь ухватом, что Марья закрыла дверь перед его носом.

Они остались на крыльце вдвоём.

Над Заречьем стояла мягкая весенняя ночь. За деревней светились новые рябиновые обереги, лес лежал тёмной спокойной стеной, но теперь в этой темноте не было угрозы. Только глубина. Только жизнь, с которой научились договариваться.

Марья облокотилась на перила.

— Все думают, что мы почти живём вместе, — сказала она.

— Мы говорили об этом утром.

— Я проверяю, не передумал ли ты считать их правыми.

— Не передумал.

— Упрямый.

— Да.

Она посмотрела на него. Он стоял рядом, такой же сдержанный, сильный, собранный, как в тот день, когда впервые вышел к ней на поляне у грибного круга. Только теперь его спокойствие не раздражало. Оно грело. Оно больше не было стеной, в которую она билась. Скорее берегом, возле которого можно было остановиться, не теряя себя.

— Я боялась, — сказала Марья тихо, — что если впущу тебя так близко, однажды проснусь и пойму, что я уже не я.

Велеслав не ответил сразу. И хорошо. Он умел молчать так, чтобы в молчании было место.

— Ты остаёшься собой, — сказал он наконец. — Даже рядом со мной.

Марья кивнула.

— Знаю.

Одно слово. Для неё — почти подвиг. Она не стала прятать его под шуткой сразу, не оттолкнула, не перевела в спор. Просто позволила правде прозвучать.

Велеслав шагнул ближе.

— Я люблю тебя.

Слова легли в тишину просто. Без древних кругов, без свечей, без свидетелей, без леса, который требовал подтверждения. Только он и она на крыльце избы, где на лавке лежал его кафтан, а за дверью домовой притворялся, что не всхлипывает в полотенце.

Марья смотрела на Велеслава долго. Сердце билось неровно, но не от страха. Вернее, страх тоже был — живой, человеческий, как бывает перед тем, что становится слишком важным. Но поверх него было другое: уверенность, выросшая за полгода из маленьких жестов, общих утр, молчаливых забот, споров, примирений и дверей, которые она открывала сама.

— Я тоже, — сказала она.

Велеслав тихо выдохнул.

Марья тут же прищурилась.

— Но если скажешь это при Параске, я всё отрицать буду.

— Конечно.

— И если деревня начнёт готовить каравай, ты лично унесёшь печь.

— Печь может возражать.

— Договоришься. Ты же хозяин леса.

— С печами у меня меньше власти.

— Значит, тренируйся.

Он улыбнулся. Уже не тенью, не едва заметным движением, а так, что Марья на мгновение забыла, какой именно ответ собиралась дать. Ей пришлось спасаться самым надёжным способом: она взяла его за ворот кафтана и притянула к себе.

Поцелуй был не первым. За полгода между ними было достаточно тихих поцелуев на опушке, быстрых — перед деревней, долгих — в травяном дворе, когда вечер становился мягче, а разговоры заканчивались сами. Но этот был другим. В нём не было вопроса, останется ли он. Не было страха, что любовь окажется новым обрядом. Было спокойное знание: они уже выбрали друг друга много раз, и каждый раз — по своей воле.

За дверью Тихон всхлипнул.

Марья отстранилась ровно настолько, чтобы сказать:

— Тихон, ещё звук — и будешь ночевать в сенях.

Из-за двери донеслось приглушённое:

— Я от счастья тихо.

С крыши сонно каркнула сорока:

— Свадьбы нет…

Марья подняла голову.

Птица выдержала паузу и добавила:

— Но любовь большая.

Марья закрыла глаза.

— Велеслав, завтра ты учишь сорок молчать заново.

— Завтра, — согласился он.

Поздно ночью, когда деревня затихла, Велеслав собирался уйти к лесу проверить дальние печати. Так было часто: он оставался до позднего вечера, иногда до утра, иногда уходил, если граница звала. Их жизнь не стала простой и ровной. Он всё ещё был Лешим Северного бора. Она всё ещё была Марьей, травницей с острым языком и привычкой спорить даже с погодой. Но между ними появилось то, чего не смог бы создать ни один обряд: доверие, которое выдерживало расстояние.

Марья стояла у двери и смотрела, как он застёгивает пояс. На лавке всё ещё лежала часть его вещей. На полке рядом с её травами стояла его печать. У стены висел новый нож для корней. В доме уже давно стало теснее не от чужого присутствия, а от общей жизни, которая мягко расправлялась по углам.

— Можешь остаться, — сказала она.

Не впервые. Но в этот раз слова прозвучали иначе. Не после опасности. Не из удобства. Не потому, что ночь поздняя и дорога сырая. А просто потому, что она хотела, чтобы он остался.

Велеслав остановился.

— Ты уверена?

Марья усмехнулась.

— Велеслав, если через полгода ты всё ещё спрашиваешь так, будто я могу не знать собственных желаний, я начну обижаться.

— Я спрашиваю не потому, что сомневаюсь в тебе. А потому что берегу.

Вот за это она его и любила. Не только за силу, не за красоту, которая всё ещё раздражала своей несправедливой убедительностью, не за редкие улыбки и не за то, как лес становился тише, когда он смотрел на неё. А за это умение быть рядом и не превращать близость в право.

Марья подошла к нему сама.

— Тогда береги рядом.

Тихон за печью издал подозрительный звук, похожий на сдержанный всхлип, кашель и попытку умереть от умиления одновременно.

— Тихон.

— Я ничего. Это пыль. Очень эмоциональная пыль.

Марья даже не стала отвечать. Взяла Велеслава за руку и потянула обратно в дом. Дверь осталась приоткрытой совсем немного: для весеннего воздуха, для запаха леса, для новой жизни, в которой она больше не была одна и всё равно оставалась свободной.

Снаружи, где-то на крыше, сорока сонно пробормотала:

— Дверь открыта…

На этот раз Марья не бросила в неё ни шишку, ни травинку, ни угрозу.

Только улыбнулась.

И впервые открытая дверь не казалась ей угрозой свободе: за ней не ждали ни поводок, ни чужая воля, ни навязанная судьба — только человек, которого она сама выбрала впустить и оставить рядом.