Глава 21. Вызов

Лукреция совершенно не знала, что ей делать сейчас, куда бежать и где найти пристанища хотя бы на пару часов, чтобы остановиться, спрятаться, сесть, перевести дух, и подумать о том, что ж ей делать дальше. Она неслась по темным галереям дворца, то и дело оглядываясь, чтоб убедиться, что Двуглавый ее не преследует, но на ее счастье Бьянка оказалась крепче, чем могло показаться на первый взгляд. Лукреция криво усмехалась, думая, что Бьянка все же питает к ней родственные чувства, раз не желает натравливать на нее демона, притаившегося в ее теле.

«Как она боролась с ним! Как отчаянно цеплялась и кричала «беги!», когда чудовище рвалось за мной вослед! И совершенно зря, — зло думала Лукреция, вспоминая, как в испуганных глазах сестры разгорается лютый пламень ярости, как она цепляется из последних сил, не желая, чтоб монстр совершил убийство ее руками. — Очень зря! Я бы не упустила такого шанса. Но в нашем мире сильнее тот, у кого меньше сантиментов. Прости, дорогая сестричка, но я борюсь сейчас не только за свою жизнь. Я хочу еще и Короля, и королевскую корону в придачу! Будем честны: этому королевству нужна сильная и умная Королева. Не такая, как ты, Бьянка — думающая только о безделушках и поцелуях, — и не такая, как юная Королева, которая слишком добра и мягка. Нет; кто-то должен управлять, направляя Короля. И этот кто-то должен быть умнее вас обеих!»

— Да, я знаю, где скрывается Двуглавый, — бормотала она, как заведенная, поглаживая грудь. Там, под корсажем, у нее было спрятано ее заветное зелье, которое поможет ей надеть личину другой женщины… и тогда Король будет ее. — Я устраню Бьянку и Королеву одним махом…

Наверное, мысли об устранении Королевы так плотно засели у нее в голове, что на некоторое время вытеснили все иные мысли и чувства.

«Я займу твое место, Королева! Я вызываю тебя…»

Лукреция слышала карканье над головой и понимала, что это ее Доорны летают и призывают Доорнов Королевы. Она не шла целенаправленно драться, но ноги сами вынесли ее в Ритуальный Королевский Зал. Проходя по светлым квадратам отполированного мраморного пола, Лукреция словно впадала в транс с каждым шагом. Было ли виновно ли в том ее отражение, скользящее под ее ногами и искаженное скудным ночным светом, льющимся из стрельчатых окон, или же слова древних клятв Королей, выложенные на светлом мраморе черными узорами — кто знает. Да только Лукреция словно уснула. И даже сердце ее замедлилось, перестало так неистово колотиться, и билось теперь редко-редко.

Она не хотела драться; но что-то внутри нее само решило и выбрало день и час. Какая-то часть нее, прежде молчащая, теперь вдруг восстала и нашептывала Лукреции такое, отчего ее голова кружилась, словно девушка стояла на краю пропасти и смотрела вниз.

«Раскрыть крылья… если не решиться сейчас, потом будет поздно. Отчего я должна молчать и уступать? Нет, нет! Я достойна того же, чего все остальные достойны. Я возьму то, что хочу! Я отвоюю свое право быть Королевой!»

Ее пернатые Доорны носились с криками по залу, черными тенями вспрыгивали на руки статуй, протянутые в безмолвных жестах к девушке, и та шевелила пересохшими губами, читая слова Вызова. Ее губы тронула страшная улыбка. Лукреция была словно зачарована ожившими голосами Свидетелей — духов Высших Воронов, павших в дуэлях. Они шептали ей о величии, и слова Вызова — древнего ритуального заклятья, известного только Высшим Воронам, — вырвались из ее души вместе с чудовищным ругательством, отчего Лукреция ощутила невероятное облегчение, словно выплюнула то, что ее мучило и терзало все это время.

«Ты ничтожество, ты недостойна Короля… грязная, тупая провинциальная шлюха!»

Оскорбление разнеслось по залу, ее вороны подхватили его и раскричались на тысячи голосов, скача и издевательски повторяя мерзкие слова. Вызов был брошен.

«Странно; Двуглавый — это Бьянка, но веду себя словно одержимая почему-то я…»

Королева не могла не явиться; ее Доорны слышали, как чужие уста оскорбляют ее честь. Ее вороны, опередившие свою хозяйку, уже затевали драки с воронами Лукреции, выклевывая бессовестные глаза соперников, отважившихся оскорбить их госпожу. Если б она не пришла, Лукреция могла б объявить себя выигравшей и забрать все, что пожелает.

В безумной тишине Ритуального зала, который для Лукреции был полон шепотков и издевательских смешков, шаги Королевы были громки, как выстрелы. Ее каблуки звонко цокали по полу, шлейф тихо шуршал. Королева, не меняясь в лице, шагала по коридору, ведущему к залу, Лукреция видела ее строгий черный силуэт через раскрытые двери, и эхо, летящее впереди Королевы, несло каждый звук, что исходил от венценосной противницы Лукреции.

— Приз, — произнесла Королева. Ее голос был негромок, но Заклятье Вызова усилило его в сотни раз, и от него дрогнули витражные стекла. Королева, войдя в зал, остановилась точно напротив Лукреции, встав к ней боком, словно защищая сердце от первого удара. — Ты назвала свое имя. Ты нанесла оскорбление. Ты призвала Свидетелей. Ты вызвала меня. Но ты не назвала Приз, который мы будем оспаривать. Так кто же из нас… тупая провинциальная шлюха, которая собралась драться, но не знает правил?

По губам Королевы скользнула тонкая улыбка, красуясь, она изящно отбросила длинный шлейф в сторону, горделиво развернула плечи, так, что скудный свет заиграл тысячами бриллиантовых капель на ее груди и черном кружевном воротнике. В темных волосах сверкнул белым пламенем королевский венец, и Лукреция, получив обратно свое оскорбление, в ненависти и ярости закричала, чувствуя, как безумная злость топит ее разум и рвется, словно злая собака с поводка.

— Король! — прокричала Лукреция, и привидения-Свидетели провыли вместе с нею это слово на тысячи разных голосов, стеная и плача.

— Король… — задумчиво протянула Королева, задумчиво склонив голову. — Но Король любит меня. И я не могу — да и не стану, — приказывать ему забыть об этой любви.

— Любит, любит, любит, — на разные голоса заскрипели, застонали Свидетели. Из голоса были похожи на перестук косточек в могильнике, и Лукреция снова взвыла, как дикий пес.

— Тогда корона! — прорычала она яростно; в полутьме ее глаза разгорелись алым, заклятье, прочитанное ею, овладевало ее душой все сильнее, и Королева видела это. — Твоя корона, Королева! Если ты проиграешь, я стану со-правительницей, и мы посмотрим, что скажет тебе Король, потерявший половину свой власти! Королева, — издеваясь, повторила Лукреция слова Короля, — должна быть на голову выше всех в верности Королю и под стать ему в силе! Сможешь ли ты отстоять свой титул и свое право носить корону?

— Не соглашайся!

Голос Короля погремел в зале, словно горный обвал.

Он тоже не мог не услышать слов оскорблений, нанесенных его Королеве, и потому тоже был тут, войдя в Ритуальный Зал через третью дверь.

— Не соглашайся, — повторил он чуть тише, опустив голову и глядя на свою Королеву. В его глазах смешались страх за нее, любовь и ненависть — ненависть к Лукреции, которую сейчас, связанный узами вызова, он не имел права тронуть. — Разве ты не видишь? Она обезумела. Она будет драться до смерти.

В ярости он искусал губы, досадуя на то, что так мало времени провел с Анной. Сейчас, когда смертельная опасность нависла над ней, он в ужасе думал, что через несколько мгновений может лишиться ее, и это навсегда! Если ее не убьет Лукреция, отважившаяся на Вызов, то Королеву увлекут в темный мир разгневанные ее трусостью Свидетели, стоит ей дать согласие и отступить… Глупец, глупец! Почему он сам не прикончил Лукрецию там же, у подножия своего трона, стоило ей лишь раскрыть рот?! Зачем он взялся играть в уважение к послам, почему побоялся испортить прием убийством?! Как будто Коршуны мало их видели, как будто брезговали запахом крови…Ведь он уже тогда разглядел в глазах девчонки дерзкую отвагу, ведь уже тогда было ясно, что она отчаялась и пойдет на все!..

— Но Королеве нанесено оскорбление, — раздался еще один голос, ехидный и вкрадчивый, и напротив Короля встал посол Коршунов. — Второй раз за день! Не слишком ли много? Разумеется, можно дать растоптать свою честь, — он хихикнул совершенно непочтительно, — и отменить этот поединок. Но на вашем месте я разрешил бы его, а после… после присмотрелся бы к этой девочке — ах, какая смелая и отчаянная! Настоящая Королева…

Коршун перевел взгляд на Лукрецию и улыбнулся ей, почтительно поклонившись. Было видно, что ему не терпится сказать еще пару-тройку слов, которые уязвят Короля в самое сердце. Но он изо всех сил сдерживал себя, и Король понял, что Коршун ведет себя безупречно потому, что его задание наверняка сводится к тому, чтобы устроить провокацию и саботаж, но так, чтобы самому остаться невиновным. Теперь же Коршуну нужно было быть осторожным вдвойне; Свидетели впитывали каждое слово, и за каждое явное оскорбление он мог понести кару.

На красивом лице Короля отразилась такая ненависть, что на миг он стал безобразным, словно демон, выпрыгнувший из глубин преисподней.

— Вы, — прокричал он в бешенстве, и Свидетели многократно повторили за ним его слова, — не на моем месте и никогда на нем не будете! Я не могу принять Вызов за Королеву, но я призову Бражника, и он расторгнет священные узы Вызова!

«Бражник! Бражник! — молнией пронеслось в голове Анны. — Так вот зачем нужен Бражник! Он умеет разрывать любые магические связи! Кто, как не огромный и сильный ночной мотылек, может разорвать паучьи сети заклятий?»

— Ваш Бражник все еще силен? — вкрадчиво поинтересовался Коршун, и Король нашел в себе силы улыбнуться ему под стать — язвительно и гадко. — Неужто род их не угас, и они все еще служат вам и стерегут вас?

— Хотите проверить? — беспечно спросил Король. — Бражник может разрушить и связи, удерживающие вас на этой земле, одним своим словом! Так мне его позвать?

— Я принимаю Вызов!!!

Королева выкрикнула это так громко, что ее голос наполнил Ритуальный Зал настолько, что не вынесли стекла — лопнули, осыпавшись тысячами осколков-слез.

— Держите своего Бражника, — вкладывая в свои слова как можно больше презрения, произнесла Анна, стараясь ни словом, ни видом, ни единым вздохом не выдать паники, охватившей ее душу, — при себе! Я тоже стою кое-чего, и мне не нужна ваша опека и защита! Я уже не дитя; я Королева, и я — одна из Высших Воронов! Я должна доказать всем, — ее голос чуточку смягчился, когда она глянула на Короля еще раз, — что дерзить мне так же опасно, как и вам!

Король побледнел белее лунного света и замолчал, сжав губы, когда Королева вступила вперед, и Свидетели почтительно подхватили ее шлейф, призрачными руками отвели волосы с ее лба, заботливо поправили светлый венец на ее голове.

— Никакого Бражника, — выдохнула Анна решительно и величественно, упрямо глянув на Коршуна, который даже отшатнулся от мощи, что мелькнула в ее глазах. — Никакого расторжения Вызова. Я — Королева, ставлю свою корону и принимаю вызов. Лучше проиграть власть, но отстоять честь.

— Но вместе с властью, — проскрипел медовеньким голоском противный Коршун, так же угодливо кланяясь Анне, — вы проиграете и свою жизнь!

— Попробуйте, возьмите, — зло оскалилась Анна. — И вам я советую бежать первым сразу, как только я разделаюсь с этой мерзавкой, потому что мои Доорны тотчас примутся за вас за то оскорбление, что вы нанесли мне!

— Оскорбление, оскорбление, оскорбление! — сухим перестуком пронеслось меж Свидетелей, и нахальное лицо Коршуна заметно поскучнело, вытянулось.

— Какое ж оскорбление я вам нанес? — осторожно поинтересовался он, опасливо косясь на витающих вокруг него Свидетелей. Анна прищурилась, ухмыльнулась, оценив его страх.

— При живой и здравствующей Королеве, — отчетливо произнесла она, — прочить в Королевы другую? Вы пытаетесь быть сводником? Или что? Зачем вы пытаетесь обратить внимание моего мужа на другую женщину? Что означают ваши слова «присмотритесь к этой девушке»?

— Оскорбление, оскорбление! — загомонили Свидетели, опутывая Коршуна магическими связями, и он заметно дрогнул. Теперь он и сам был бы рад, чтобы поединок не состоялся, но было поздно. Он увяз в нем. Свободен был только Король; только он не пострадал бы вне зависимости от схода боя — потому что у него был его верный Бражник.

«Никто не знает, что Бражник ранен, — ликуя, подумала Анна, глянув на Короля в последний раз. — Как хорошо, что я промолчала об этом! Иначе Коршун дерзил бы больше, и кто знает, хватило бы у Бражника сил разрубить узел заклятья? Кто знает, что вообще было бы?»

Лукреция тоже знала, что Бражник ранен; но она молчала по другой причине — ей необходимо было, чтоб Вызов состоялся. Да и жизнь Короля казалась ей еще слишком ценной, ценнее даже чем ее собственная. Оттого она ни словом, ни жестом не показала Коршуну, что Кроль стоит перед ним практически беззащитный.

Король не зря волновался за Королеву. Лукреция слыла той еще задирой, и среди Свидетелей было двое, с кем она дралась, бросив им Вызов, и победила. У Королевы не было ни единого Свидетеля, которого она вызвала бы и победила б, ни единого Доорна, которого она пожелала б сделать своим рабом и убила; она была чиста, как белый лист, невинна, нетронута тленом, мраком и ядом злобы и интриг. У Короля сердце сжималось, когда он глядел на то, как сходятся соперницы, и как клубится темная мгла меж ладонями зловеще ухмыляющейся Лукреции.

— Зря ты не проглотила мои слова молча, маленькая глупая девочка, — с нехорошим смешком произнесла Лукреция. Она двигалась неспешно, и казалось, что ее цель обойти Королеву, неподвижно застывшую на блестящем полу. — У тебя был шанс позвать Бражника, наш Король так добр и великодушен, — ее насмешливые глаза, отчего-то налитые слезами, тающие, как лед по весне, глянули на молчащего Короля. — Но ты предпочла смерть!

Тьма заклубилась за спиной Королевы, черным плащом, расцвеченным драгоценными гранатами, взлетела над ее плечами. Крепко сжатые губы Анны разжались, темные серьезные глаза полыхнули решительностью.

— Посмотрим, — с ее губ сорвалось одно лишь слово. Ее узкая белая кисть легко взмахнула, словно Королева вздумала отвешать церемонный поклон, и плавно опустилась в темноту, словно поглаживая что-то.

Лукреция не вынесла напряженности, не вынесла молчаливого поединка взглядов. Ее руки с некрасиво скрюченными пальцами метнулись вперед, выпуская чары, на лету превращающиеся в визжащих, шипящих черны кошек, выгибающих спину, выпускающих стальные когти.

Рука Королевы все поглаживала ластящуюся к ней тьму, лижущую ее тонкую кисть, словно оголодавшее животное. Гранаты за ее спиной разгорались все ярче, и навстречу несущейся и яростно визжащей атаке Лукреции по обе руки от Королевы выступили огромные черные доги, длинноногие остроухие псы с лоснящейся шкурой. Им стоило лишь чуть опустить головы и негромко подать голос, эхом раскатившийся над мраморной гладью, чтоб верещащие коты передумали нападать и разбежались в разные стороны, растаяли, словно разбившиеся о защиту заклятья.

— Ар-р-р, — Лукреция, с горящими глазами и искаженным злобой лицом, сама похожая на разъяренную, шипящую кошку, яростно кинулась в сторону невозмутимой Королевы, но тотчас же отпрыгнула назад, будто ожегшись, или будто выпадом своим проверяла крепость нервов Королевы. — Что ж, неплохо для первого раза! Но что ты скажешь на это?!

С кончиков ее пальцев сорвались, кровожадно лязгая, пара серебристых остро отточенных серпов. Вращаясь, шелестя зловеще, как меч о ножны, они понеслись к королеве с такой скоростью, что она едва успела увернуться — но один из них, чиркнув легко по ее шее, проведя тонкую алую полосу, зло рванул взметнувшуюся косу Королевы, и Лукреция злобно и радостно захохотала, увидев, что волосы Анны отсечены очень коротко, короче, чем острижен Король.

Удар этот был так опасен и коварен, что Король не вынес — шагнул вперед, вскинул руку, чтобы защитить Королеву, но черная дымная тень обвила его запястья, страшные мертвые лица Свидетелей закружились перед ним, заглядывая ему в глаза, и он вынужден был покориться им, отступить, не вмешиваться в схватку, хотя, видят боги, он очень хотел бы сделать это!

— Какая жалость! — притворно вымолвила Лукреция, с хохотом наблюдая, как Королева, отчасти растерянная и напуганная, сжимает в руке свою отсеченную косу. — Слегка попортили красоту!

— Глупец будет сожалеть о красоте, — зло выдохнула Анна, — когда речь идет о чести и о жизни!

Она рассмеялась, тряхнув рассыпавшимися черными прядями, глаза ее разгорелись, а коса в руке налилась сверкающей силой. Каждая прядь ее стала металлическим светлым звеном, коса зашевелилась, словно живое гибкое тело змеи, вытянулась, светлыми кольцами улеглась на полу. Анна встряхнула ее, и каждое звено ответило ей нежным звоном.

— Забираю! — выкрикнула Анна одно лишь слово, и ее светлая металлическая цепочка взвилась и закружилась у нее над головой, словно лассо.

Лукреция снова тряхнула рукой, выпуская ослепительно сверкающие серпы, но металлическая коса перебила их пополам, свистнув в воздухе, вплела в себя двумя тонкими лучами, и ставшая длиннее на локоть, с треском разорвала мрамор у ног Лукреции.

Лукреция в пылу битвы отскочила назад, привычно встряхивая рукой, но серебряных серпов больше у нее не было. Королева, вращающая над своей головой сверкающее металлическое лассо, просто забрала их, Пустой Сосуд принял чужую магию и оставил у себя — собственно, для того он и был создан.

— Ах ты! — завопила Лукреция, багровея так, словно ее вот-вот удар хватит. — Вот как! Но у меня есть и кое-что поинтереснее!

Она разбежалась, замахиваясь. Из ее ладони, из разжатых пальцев, на пол посыпались ослепительные звезды, разгораясь все ярче и ярче, становясь все быстрее, и металлическая коса щелкала и щелкала, разбивая их в звездную пыль. Но за всеми она не поспела, и Королева вскрикнула, когда две звезды все же достигли своей цели, и одна резанула прямо по черно-серебряному корсажу, пачкая светлое шитье кровью, а другая — по ногам Королевы, по бедру, заставив ее болезненно вскрикнуть и припасть на больную ногу, зажимая руками рану.

— Что, больно? — издевательски поинтересовалась Лукреция, глядя, как дрожащая ладонь Королевы зажимает прореху на одежде под грудью. — Вот видишь, как легко тебя победить. Серпов всего два, а звезд — полное небо!

— Не победишь! — яростно выдохнула Королева, распрямляясь, снова встав в полный рост и сжимая покрепче металлическую косу мокрой от крови ладонью. — Не победишь!

Крик взвился над ее головой вместе с огненной косой; та полыхала ярче раскаленного в горниле металла, и белые звезды Лукреции разбивались в пыль от малейшего прикосновения к ней.

Но даже став яростней и жарче, коса не могла перебить их все; некоторые — самые мелкие и злые, — достигали своей цели и прошивали одежды Королевы, которые развевал магический мрак. Звезды ранили ее тело, иссекали его длинными кровоточащими ссадинами, но Королева упрямо сжимала зубы, молча перенося боль, и продолжала сражаться с безумным звездопадом. Ее коса щелкала по мраморному полу все ближе и ближе с Лукреций, и вдруг, на миг замерев, как королевская кобра перед броском, выгнувшись, словно подхваченная ветром, она обрушилась на Лукрецию и полоснула ее прямо по груди, рассекая девушку словно сабля. Ее призрачные змеиные зубы впились в тело Лукреции, глубоко вонзились в плоть и коснулись сердца. Этот укус отозвался невероятной болью во всем теле Лукреции. Она чувствовала, что сквозь рану быстро и неумолимо утекает ее жизнь, и, что еще страшнее — ее магия. Огненная змея, впившаяся в ее грудь, в несколько мгновений выпила всю магию до капли. Ее золотистое раскаленное тело выгибалось и пульсировало, и Лукреция с ужасом наблюдала, как алой струей утекают ее силы, вплетаясь в звенья косы Королевы.

Это был ужасный и очень безжалостный удар; даже если б Лукреция осталась жива, она была бы навсегда, бесповоротно и уродливо искалечена. Это увечье было б равноценно тому, что Анна выколола ей глаза, лишила языка, рук и ног, оставив навсегда глухой и слепой. И этот коварный змеиный укус означал, разумеется, безусловную победу.

Широко раскрыв изумленные глаза, разжав ослабевшие вмиг пальцы, из которых горстями сыпались, словно тухнущие искры, маленькие звезды, Лукреция, остановленная прямо в броске, шагнула вперед — и рухнула во весь рост вперед, к ногам бесстрашной и беспощадной победительницы. Тело ее выгнулось в агонии, и чародейка застыла комком черных растрепанных перьев на полу.

— Победа! Победа! — эхом разнеслось по залу. Свидетели повторяли это тысячами голосов, и все их голоса сливались в один — в голос Королевы, которая крепко сжимала свое оружие.

— Корона — моя! — выкрикнула она, и Свидетели, как эхо, вслед за нею повторили эти слова, пища и бася. — Я завоевала право носить ее, я — Королева!

Она пошатнулась от слабости и боли, но поединок еще не был закончен.

Взгляд ее переместился на Коршуна, который был связан своими неосторожными словами с Вызовом Лукреции, и дымные тени заметались над его головой, потирая зловеще призрачные ладони.

— Я… я… — лепетал Коршун, невольно отступая прочь от Королевы, чей взгляд был страшнее призраков, касающихся его холодными мертвыми руками. — Я признаю! Мы проиграли! Ваша победа!

— Признает! Признает! — призраки разразились тревожными и радостными криками. Их руки ухватили его под локти, нажали на его плечи, и Коршун, выкрикнув коротко и страшно, словно его на колени ставил палач перед плахой, упал на пол.

— По правилам нашего Вызова, — медленно произнес Король, словно находясь в полусне, — Королева имеет право оскорбить вас, потому что она выиграла.

Глаза Коршуна, крепко схваченного призраками, тревожно забегали, заметались, то с ужасом глядя на сурово молчащую Королеву, то на бесстрастного Короля.

— Я не подчиняюсь вашей магии! — выкрикнул он.

Король чуть качнул головой, обвел жестом Свидетелей.

— По-моему, — заметил он, — подчиняетесь.

Королева молча и кровожадно подняла свое оружие, взмахнула им, примеряясь и прицеливаясь по Коршуну. У того от страха зубы зацокали, губы затряслись так, что он не сразу смог выговорить хоть одно слово.

— Вы не посмеете! — заверещал он трусливо, неотступно гладя, как раскручивающаяся в воздухе коса раскаляется, чертя алые круги. — Это нападение на посла! Это верная война! Я этого так не оставлю!

Король, зло глядя на Коршуна, упрямо мотнул головой:

— Бей, Анна! — почти выкрикнул он. — Война — значит, война! Никогда больше Ворон не поклонится Коршуну! Достаточно я терпел ваших издевок…

— Ты поплатишься! — завопил Коршун, рванув из призрачных рук Свидетелей. — Ты пожалеешь!..

Яркая металлическая коса, стервозно свистнув в воздухе, полоснула Коршуна поперек лица так, что он захлебнулся собственным воплем и кубарем покатился, обрастая перьями. Огненная змея, выгибаясь, торопливо пожирала магию Коршуна, вырванную из его тела, и он орал, жалуясь, скача по залу и теряя перья. С последним прыжком он подскочил к неподвижно лежащей Лукреции и ухватил ее огромными когтями. Огненная коса полоснула, но промахнулась, и лишь мраморный пол рядом с Коршуном взорвался мелкими осколками. Все так же ругаясь на непонятном птичьем языке, Коршун увернулся и от следующего удара, расправил крылья и рванул прочь, в окно, унося с собой бессильное тельце Лукреции.

Только после того, как Коршун скрылся, Анна ощутила всецело как болит ее израненное тело, и как непривычно воздух холодит открытую шею. Она попыталась сделать шаг, но захромала и упала бы, если б ее не подхватил подоспевший Король. Обхватив ее обессилевшее тело, он прижал Королеву к себе, отирая ее горькие слезы.

— Славная моя, храбрая птичка, — прошептал он, отводя от ее лица пряди коротко обрезанных волос. — Храбрая моя девочка!

— Снова хрома, — сквозь слезы вымолвила Анна, едва сдерживаясь от рыданий. — Не смотрите на меня, Ваше Величество, я теперь такая уродина…

Король тихо рассмеялся, крепче прижал ее к себе, убаюкивая.

— Нет, нет! — зашептал он, поднимая ее на руки. — Что косы? Они отрастут вновь. Нога заживет; порезы затянутся, боль я заговорю. Ты все та же Анна, которую я полюбил. Моя маленькая Анна.

* * *

Безжалостным и точным ударом Королевы Коршун был изуродован ужасно и бесповоротно. Она вернула ему оскорбление сполна, оставив на его лице след от своей магии. Раскаленный конец косы королевы рассек, расколол ему лицо наискось, ото лба до подбородка, перебив переносицу, прочертив глубокую алую рану на щеке, выстегнув глаз и разрубив верхнюю губу так, что обломанные зубы торчали наружу. После этого удара Коршун никогда уж не сможет назвать себя красивым или хотя бы хоть сколько-нибудь приятным.

Постанывая от боли, глядя на себя в зеркало, он промокал выгоревшую в его лице полосу, отчасти с ненавистью поглядывая на тело Лукреции, сваленное в углу, словно куль с тряпками.

Изломанная кукла. Проигравшая.

Обожженная магией неживая девушка. Коршун заглянул в ее глаза, уже остановившиеся и остекленевшие, мертвые, и брезгливо ткнул ее носком сапога.

— Неудачница, — протянул он. — Как можно было проиграть дерущейся впервые?!

Не слишком ли много он поставил на эту дерзкую девчонку? Прополоскав рот, горящий после ранения, все еще чувствующий металлический привкус магической косы Королевы и запах гари, Коршун снова склонился над неудобно лежащей девушкой, набрал в рот заживляющего отвара и прыснул ей в лицо.

От этого неловкого душа — у Коршуна меж разбитых королевской косой зубов лилось, как из худой кружки, — Лукреция дрогнула, с хрипом втянула воздух в растерзанную грудь. Глаза ее сделались осмысленны, она попыталась приподняться, прикрыть голое тело, но Коршун остановил ее.

— Лежи смирно, девица из рода Воронов, — велел он, прижимая носком сапога бледную кисть ее руки. — Не то зелье слишком быстро выветривается, а у меня его нет так много, чтоб болтать с тобой всю ночь.

— Хозяин дохляков, — привычно ругнулась Лукреция, слабо оседая на пол, и Коршун усмехнулся, рассматривая, как мертвая пытается показать ему свой характер.

— Так что, девица из рода Воронов, — произнес Коршун, — хочешь ли ты жить?

— Странный вопрос, — безжизненным голосом произнесла Лукреция, не пытаясь более подняться. — Жить хотят все. Абсолютно все.

— И ты станешь служить мне? — уточнил Коршун.

— А ты действительно сможешь подарить мне жизнь? — с удивлением пробормотала Лукреция. Коршуну показалось, что она попыталась сесть удобнее, чтобы не быть похожей на бессильный уродливый труп.

— Могу, — холодно ответил Коршун, отворачиваясь от девушки. — Только Бражник не должен будет тебя увидеть. Эта гадкая тварь видит все, и мертвых он видит тоже.

— Мертвых? — переспросила Лукреция. — Их много?

— Это не твое дело, — рявкнул Коршун. — Ну, так что?

— Вдохнуть еще раз холодный ветер, — произнесла Лукреция задумчиво. — Еще раз пройти по земле, ощущая под ногами камешки, податливый песок… конечно, я согласна.

— Какой еще песок, — вкрадчиво ответил Коршун. — Некогда тебе будет разгуливать. Всю жизнь, что я подарю тебе, ты потратишь на служение Коршунам. Не иначе.

— А что мне делать остается? — безразлично ответила Лукреция. — Я согласна. Давай сюда свою магическую жизнь, пока мой разум не погас. Я чувствую, что скоро не смогу вымолвить и слова, и если ты не хочешь получить безмозглого мертвеца…

Коршун не стал слушать, что еще скажет ему Лукреция. В том, что она остра на язык и готова язвить, он не сомневался, но и слушать не желал. Одним рывком он разодрал ее корсаж абсолютно, обнажая ее рассеченную королевской косой грудь. Его пальцы с нескрываемым отвращением развели разбитые ребра, и хрустальное, ненастоящее сердце скользнуло в ее тело.

— Так живи же магией! — торжественно произнес Коршун, отступая от оживленного им трупа.

Лукреция, чья грудь заросла под магическим воздействием волшебного артефакта, несколько раз вздохнула, тяжело, шумно, жадно хватая раскрытым ртом воздух. Коршун смотрел на девушку с недоверием, словно сам был не уверен в действии артефакта, но она не только жадно задышала — оттолкнувшись руками, налившимися силой, от пола, она поднялась, чуть покачиваясь — и прикрыла грудь, как любая живая девушка, застыдившаяся своей наготы.

— Что это за волшебство? — выдохнула Лукреция. — Я не ощущаю себя живой, но и мертвой тоже… Какое странное чувство…

— Отлично, — произнес Коршун, любуясь на дело своих рук. — Ну что же… Твою магию поглотила Королева, но хрустальное сердце даст тебе иную силу. Отныне ты магии Воронов не подчиняешься! Запомни это хорошенько. Идеальный агент — знающий Воронов и не боящийся их силы!

* * *

Белоснежное постельное белье шуршит, как крылья Святых Воронов. Анна со стоном поворачивается на бок, и тут же чувствует, как сильная рука прижимает ее к чему-то жесткому, твердому…

— Ты проснулась, наконец-то? Я так долго ждал, когда ты откроешь глаза…

Анна не знала, сколько она спала. Вероятно, очень много. Вероятно, пару-тройку суток. Она чувствовала, как ее тело нехотя подчиняется, когда она пытается потянуться, двинуться. Королева раскрыла глаза, и Король, со мехом прикусив губу, отвел от ее лица тонкие пряди коротко отсеченных волос. Он прижимает ее к себе, к своему телу, и Анна понимает, что в его объятьях много желания и страсти, гораздо больше, чем может рассчитывать иссеченная шрамами хромая девушка.

— Засоня, — произнес он почти шепотом, все так же пристально вглядываясь в ее лицо. — Ты выспалась? Вернула свои силы? Ты сражалась храбро и страстно, я знал, что ты победишь, стоило тебе поймать отсеченную косу.

Король привлекает ее к себе, и Анна задыхается от смущения, понимая, что под окутывающим ее белым облаком белья, под теплым одеялом она обнажена, а Король прижимает к себе ее беззащитное тело, даже не одетое в легкую рубашку.

— Ваше Величество, я чувствую себя отлично…

Анна краснеет, когда Король одним движением оказывается на ней, прижимаясь животом — ей приходится развести колени, чтоб он устроился удобнее меж ее ног, такой сильный, живой, горячий. Раны ее не болят — это она поняла, когда его рука скользнула по ее телу, повторяя тонкую нитку шрама, который побелел и стал совсем незаметным, словно ему много лет. «Я заговорю твою боль», — пообещал Король. И, судя по всему, ему пришлось долго шептать заклятья над бесчувственной Анной. Ни один из порезов не болит, даже бедро, которое пострадало больше всего, почти не ноет. Его Король касается с особенной бережностью, словно проверяя, как срослась шелковистая кожа.

— Хорошо, — бормочет он, всматриваясь в ее черты, разглаживая ее неловко отсеченные волосы. — О, как ты напугала меня. Как же ты напугала меня! Я подумал, ты проспишь год, а то и более, и я не получу ни одного поцелуя до самой зимы…

— Вы заслужили их тысячу, Ваше Величество, — совершенно искренне ответила Анна, обнимая Короля и с удовольствием сжимая колени на его талии. — Я почти здорова… почти ничего не болит.

Она обвила руками его горячие плечи, прижалась животом к его животу, коснулась его лица губами и почувствовала, как он дрожит в ее объятьях. Тело его стало жестким, напряженным, как натянутая тетива, он зажмурился и спрятал свое лицо на ее шее, чуть касаясь губам ее кожи.

— Ради всего святого, — шепнул он, зажмурившись, — не смей! Не провоцируй, не соблазняй меня! Не смотри так, не разводи ноги с такой готовностью! Я еле сдерживаюсь, чтоб не взять тебя тотчас, дико и безумно, закрыв твой рот поцелуем, чтоб не было слышно криков…

— Отчего же вы сдерживаетесь, Ваше Величество!? — изумленная, ответила Анна, поглаживая его поясницу, которая была такая же гибкая, как ее собственная.

— Твоя нога, — шептал Король, запуская ладони под ее ягодицы и вжимаясь жадно в ее тело, подрагивая от нетерпения и возбуждения. Его возбужденный член касался ее лона, прижимался к мокрым губкам, и Анна очень хотела коварно вильнуть бедрами, чтоб он оказался внутри нее. — Я видел… она долго будет беспокоить тебя…

— Это ничего, — растворяясь в его желании, ответила Анна, блаженствуя от поцелуев и жадных поглаживаний. — Я всю жизнь была хрома. Я привыкла к этой боли. Я ее даже не замечу. Если Вы хотите, Ваше Величество… то мне остается лишь разделить ваше желание…

— Точно? — произнес Король. Анна чувствовала, как он направляет член в ее лоно, слишком нетерпеливо и поспешно, и вскрикнула, когда он проник в ее тело и вжался в ее раскрытые перед ним бедра.

— Ох, — выдохнула она, цапая коготками его плечи и обнимая его ногами.

— Точно? — повторяет он с первым толчком в ее тело.

— Да, да, да! — выкрикивает она и прячет лицо, прижимаясь лбом к его плечу. Она не хочет смотреть в его глаза, не хочет игр, объяснений. В его желании она усматривает нечто большее, чем жажду наслаждения, больше чем жажду обладания. Он долго был рядом, поджидая, когда она проснется, чтобы овладеть ею — израненной, с обрезанными волосами, уставшей и больной. Овладеть не затем, чтобы показать свою власть, а чтобы выразить свою любовь, свою нежность, приласкать это дрожащее от боли тело, стереть ее боль, заслонить собой весь мир, который слишком жесток…

— Моя Анна…

Девушка захлебывалась дыханием, прогибаясь навстречу толчкам в ее тело, таким сладким, таким глубоким, что она зажмуривалась до слез, закусывала губы и обхватывала Короля сильнее, отдаваясь ему с нескрываемым жаром.

— Что же ты плачешь, маленькая моя? Что ты плачешь, любимая моя? Разве тебе нехорошо со мной?

— Я такая некрасивая… — всхлипывает Анна. — Лукреция изуродовала меня…

— Разве? А я не замечаю разницы…

— Этого быть не может! — всхлипывает Анна.

— Может. Может, любимая моя. Ты забыла, кто я? Ты забыла, как я смотрю на людей? Я вижу самое главное. Я и раньше видел тебя такой. Между Анной и Изабель разница была в длинных косах, и только. Моя любимая Анна…