Глава 14. Евгения

— Карина, ты себе даже не представляешь! Это как… я не знаю… — я ходила по пустому вестибюлю с наушниками в ушах и размахивала руками. По совершенно пустому вестибюлю университета: вступительная суета уже закончилась, занятия ещё не начались и даже мой оргкомитет уже разошёлся по домам, но я ждала дядю Ильдара.

Я не могла об этом написать, я позвонила каждой из трёх своих подружек и каждой рассказала о том, как Моцарт сделал предложение.

И за те три дня, что прошли с нашей помолвки на крыше, каждая из моих подруг перезвонила уже не по разу и попросила рассказать снова. Рассказать в мельчайших подробностях всё-всё.

— Меня американские горки так не впечатлили, — остановилась я перед зеркалом. — Там я просто визжала как дура, а тут… чуть не умерла от страха, когда чихнула в тесном коробе, по которому мы ползли, а внизу в это время кто-то был. У меня чуть сердце не остановилось, когда он сказал: «А потом — беги!». Я чуть не сдохла от напряжения, когда мы поднимались на восемнадцатый этаж пешком. И чуть не уписалась от восторга, когда мы там, наконец, оказались. Когда поняла: мы это сделали! Я ведь ни на секунду не усомнилась, что всё это правда, представляешь? И это было так…

— Вау! — завистливо вздохнула Карина. — Он такой крутой!

Нет, он сволочь, каких поискать. Чёртов дикарь, умыкнувший меня с собственного дня рождения. Долбанный бандит, который держит в страхе весь город. Но то, как он сделал предложение, словно что-то покачнуло во мне. И это что-то теперь отчаянно сопротивлялось, не позволяя его слепо и упрямо ненавидеть, как прежде.

— Ладно, Карин, мне пора. Нам к родителям надо заехать. Они поздно вечером улетают в Швейцарию. Помогу маме собраться.

— Вместе заехать?

— Да, да, вместе с Сергеем. Давай, до связи!

— Давай, сучка ты везучая! — фыркнула она. — Надеюсь, он тебя бросит и украдёт меня. Дашь ему мой адрес?

— Кане-е-ешна, дева-а-чки, всем дам!

— А трахается он хорошо? Хотя о чём я? Наверняка, хорошо. — И снова этот завистливый вздох.

— Карина! — возмутилась я. Зеркало отразило во всей красе как моё лицо заливает стыдливый румянец.

— Да ты иди, иди по своим делам, просто дай ему трубочку, я сама спрошу. А что? Бог велел делиться. Особенно с несчастными одинокими подругами, жадина!

— Давай ты уже иди… делать свою домашнюю гранолу. Пока!

— Пока, сучка, — хмыкнула она и повесила трубку.

Я поправила за ухо прядь волос, а потом снова вернула её на лицо, закрыв половину, и встряхнула головой. Иди, пока я сама не поверила в то, что рассказываю. В то как мы счастливы. Как у нас всё хорошо. Что мы словно созданы друг для друга. И он правда хочет, чтобы я стала его женой. А мне нельзя в это верить. Мне надо верить в то, что говорит дядя Ильдар, и делать то, что он просит, чтобы быстрее избавиться от своего жениха.

Ещё эта брюнетка с каре, закрывающим половину лица, никак не давала мне покоя.

— Вот, — положила я на стол перед дядей Ильдаром пакетик, в котором были детальки, что я собрала с пола в гольф-клубе. Мы уединились с ним в кабинете информатики. И я даже не стала спрашивать, кто дал ему ключ. — Я не знаю, что это. Но мне кажется это выкинул Моцарт.

— Разберёмся, — убрал пакетик в карман дядя Ильдар.

— И ещё там была странная девушка, — добавила я, вкратце описав праздник. — Мне показалось, они ссорились. У неё очень запоминающаяся внешность. Немного восточная, яркая. И волосы… вот так, — показала я рукой. — Возможно, они близки.

— В смысле она его любовница?

Я покраснела, как до того в вестибюле, когда ко мне приставала с расспросами о сексе Карина. Но то подруга, а со взрослым мужчиной, да ещё папиным другом, которого я знаю с детства, разве можно обсуждать такие вещи?

— Я не знаю. Но вы же сказали рассказывать обо всём, — смутилась я. — И я хочу знать кто она.

— Да, да, — спохватился он. — Я уточню. Кто знает, может, это и важно.

Про «ограбление» я ему не рассказала, а вот про Перси — с удовольствием.

Дядя Ильдар, склонив голову, похлопал меня по руке.

— Принцесса, не обольщайся на его счёт. То, что он любит собак и они его любят не говорит о том, что Моцарт хороший человек.

И он мне рассказал, что лет семнадцать назад, тогда ещё молодой и никому не известный Моцарт был правой рукой криминального авторитета по имени Лука. Этот коронованный вор в законе был одним из последних, кто чтил воровской кодекс. Тот свод правил бандитской жизни, что и значил: жить по понятиям.

— Настоящим ворам запрещалось иметь семью, дом, имущество и хоть в чём-то сотрудничать со следственными органами, — словно цитировал он, развалившись на жёстком студенческом стуле. — Вор должен быть честен с братьями по криминальному ремеслу и служить общему делу, активно вовлекая в уголовную среду молодёжь.

— У Моцарта очень молодой водитель, Антон, — вспомнила я.

И даже невольно улыбнулась. Такой приятный парень, открытый, интересный, умный. Рассказывал мне в вертолёте про французскую банду грабителей, чей девиз был «Без оружия. Без ненависти. Без жестокости». Говорил, что они его кумиры. Украли из банка в Ницце шестьдесят миллионов франков, устроили там же банкет, отпраздновали и исчезли. Их так и не нашли.

— Но главное, — поднял палец дядя Ильдар, когда я снова на него посмотрела, — вор в законе не должен совершать таких порочащих поступков как убийства, изнасилования, кража у своих товарищей и принимать участие в торговле наркотиками. А твой Моцарт, — он поскрёб мягкую щёку, заросшую густой щетиной, — убил Луку.

— Как убил? — обомлела я. Мне как-то опрометчиво даже понравился кодекс. Не все пункты, но где про убийства и наркотики — очень даже.

Два пальца, направленные в меня и сделавшие «выстрел» стали мне наглядным ответом.

— Ещё и в спину. Подло.

— Но зачем?! — моргала я.

— Видимо, решил сам стать авторитетом и главарём их шайки. Ну и, думаю, из личных мотивов. Там у них случился замес с группировкой, что как раз занималась наркотиками. Назовём их, скажем, Давыдовскими, их возглавлял Давыд, в миру Дмитрий Давыдов. Вот эти Давыдовские решили расширить сферы влияния в городе. Лука воспротивился. Отправил Моцарта уладить конфликт, он у него вроде как был не за боевика, а за решалу. А Давыд вроде как сказал ему отойти в сторонку, мол «против тебя, Моцарт, я ничего не имею, но ты должен оставить Луку, с которым у меня свои счёты, или пожалеешь».

— Но зачем оставить? — выдохнула я.

— Потому что с Моцартом на пару Лука был непобедим. А вот без него…

— Но он так не сделал?

— Нет. И тогда они убили его жену.

— Жену Моцарта? — застыла я в ужасе.

— Беременную их ребёнком. Прямо на крыльце ресторана, — опять сделал он жест пальцами, изображая выстрел, — который он потом заносчиво назвал своим именем.

— И они умерли?

Дядя Ильдар покачал головой, что, видимо означало: какая же ты ещё глупенькая.

— И жена, и их не рождённый ребёнок. Девушке выстрелили в живот.

— И он убил за это Луку?

— Он убил всех. От Давыдовских не осталось даже слепых щенков: кто сбежал, кто добровольно сдался властям, кто отрёкся от банды, а самых упрямых… — Воздух снова рассекли его два пальца. — И вот когда от них никого не осталось, он убил и Луку.

— Сам?! Но почему его тогда не посадили?

— Нет ни прямых улик, ни свидетелей, ни оружия. Ничего. Он же умный, гад. Доказать ничего не смогли, а у нас не садят невиновных людей в тюрьму, — закончил дядя Ильдар многозначительно и посмотрел на часы. — Ну раз у тебя всё…

На самом деле у меня было не всё. Но я решила попридержать те записанные мной обрывки телефонных разговоров, что я бессовестным образом подслушала.

А они были. Ведь я выбрала спальню рядом со спальней Моцарта только потому, что туалеты у спален были разные — у каждой свой, а вот ванная комната — общей. С двумя раковинами, двумя душами и одной огромной джакузи. И через дверь, что из ванной вела в комнату Моцарта было слышно всё, о чём он говорит. Даже когда в душе включена вода, слышно — я проверяла.

Я в точности следовала просьбе дяди Ильдара — старалась быть к Моцарту ближе и шпионила. У меня в блокноте уже скопилось немало обрывков странных разговоров, что я успела подслушать. «Твой телефон он может прослушивать, поэтому ничего лишнего не пиши и не говори», — предупредил меня дядя Ильдар, когда мы расстались у родителей прошлый раз. Поэтому в обычном бумажном блокноте я придумала несложный шифр и всё записывала.

Вот только пусть дядя Ильдар тоже даёт мне что-нибудь взамен — решила я — а не одни обещания. Например, сначала узнает что-нибудь про брюнетку. Или скажет отцу… впрочем, нет, отцу я скажу сама.

Ещё не знаю, что. Чувства меня мучили самые противоречивые. То мне было жалко папу, ведь его обманули, каждый может попасть в такую ситуацию. То становилось обидно, что отец пожертвовал мной. Потом я вспоминала, что этот брак просто договорённость, к тому же временная, никаких особых жертв от меня и не требуется, и снова его прощала. А потом снова злилась, потому что из-за него я сказала Сашке, что не поступлю как она — безропотно не соглашусь. Что, кого бы отец ни выбрал, я не выйду замуж по его указке. А сама согласилась. Правда, не по указке отца, а по просьбе Моцарта и приняв собственное решение. Но теперь это звучало как жалкое оправдание.

Хуже всего, что эти брошенные сгоряча слова теперь словно заставляли им следовать и обесценивали мои чувства к чёртову Моцарту. А они были! Сложные и ещё такие неуверенные. Но каждый раз, когда я о нём думала, представляла горькую насмешку на лице сестры и слышала её голос: «Ты не я? Нет, солнышко, ты такая же!» Это мучило больше всего: вдруг я смогла бы полюбить своего будущего мужа, вопреки всему, вдруг мои чувства настоящее. Но теперь я словно и не имела на них права.

— Сергей Анатольевич беспокоился, — посмотрел на меня в зеркало заднего вида Иван, когда мы отъехали от универа, — что не смог до вас дозвониться.

Чёрт, я же поставила телефон на беззвучку! Полезла в карман.

— Он сказал, чтобы вы не перезванивали, — передал он слова Моцарта, который словно знал, что именно так я и сделаю, — а ехали сразу к родителям, он тоже подъедет туда.

Но, когда мы приехали, папы ещё не было, а вот Сергей Анатольевич уже был.

— Сашка не звонила? — обняла я маму в прихожей, издалека следя за ним глазами.

Засунув руки в карманы своего неизменного спортивного костюма, он переходил от картины к картине в большой гостиной.

— Нет, — тяжело вздохнула она, вешая на крючок мой плащ. — Я Михаилу передала, что мы с папой сегодня улетаем, но приедет ли она попрощаться, даже не знаю.

— Ну, не приедет и ладно. Мам, ну чего ты, словно умирать летишь. Попрощаться! Что за слова? Сделают операцию, и вернётесь через две недели. Никуда твоя Сашка не денется, — фыркнула я или мой стыд: не горела я желанием встречаться с сестрой.

Да, мне было стыдно, что я считала её бесхарактерной, а сама поступила так же, когда оказалась в её ситуации. Но я… Чёрт! Я едва скрыла улыбку, поспешно опустив глаза, когда Моцарт на меня посмотрел и заговорщицки подмигнул, зараза. И ведь сердце пустилось вскачь и никак не хотело останавливаться. Нет, это я бесхарактерная. Потому что он мне нравится, чёрт побери!

— Да мало ли что может случиться. Операция ведь. Перелёт, — всё не унималась мама.

— Мам, всё самое страшное обычно случается не в швейцарских больницах. И делается не руками врачей, а нашими собственными, — выдохнула я. Не знаю, поняла ли она мой намёк на папину ситуацию, но, если нет — даже лучше. — Где твой чемодан, там?

— Да с чемоданом я сама справлюсь, — вдруг понизила она голос, перейдя на шёпот, и показала за спину глазами. — Проведи, пожалуйста, Сергею Анатольевичу экскурсию по дому, пока приедет папа. А то от меня толку мало, а он ведь у нас в гостях первый раз.

— Мало? — засмеялась я. — Мам, ты искусствовед, хранитель музея, эксперт-оценщик. Всё, что я знаю о нашей коллекции и об искусстве вообще — я знаю от тебя, — ничего не понимала я.

— Неправда, ты куда более любознательная и увлечённая, и память у тебя лучше. А я теперь гожусь только гостей чаем поить да хвастаться вот, сердоликовым кольцом княгини Шаховской, — подняла она руку с тяжёлым перстнем, что украшал овальный красно-оранжевый тёмный камень.

— Мам, ты что его боишься? — покосилась я на Моцарта. И вдруг поняла: — Ма-а-ам! — не поверила я своим глазам, когда у неё дёрнулся уголок губ. — Ты считаешь его… Нет, нет, ничего не говори, — закрыла я глаза и подняла пред собой руки. Поверить не могу: моя безупречно интеллигентная мама и вдруг это высокомерие, презрение, снисходительность. — Хорошо, — гордо вздёрнула я подбородок. — Я сама проведу для него экскурсию.

— Женечка, — растеряно всплеснула мама руками. — Да я просто хотела сказать, что, конечно, он тебе не пара. Что я на твоей стороне…

— Ты на ничьей стороне, мам. А он, между прочим, мой жених, — предъявила я ей кольцо на пальце как улику. — И я сказала «да», когда он сделал мне предложение, — не стала я уточнять почему.

— Но, если бы ты сама его выбрала… — растерялась мама ещё больше.

— А ты считай, что я выбрала. Сама. И относись к нему, пожалуйста, соответственно, — растянула я губы в улыбку. И пошла навстречу своему жениху.

Вот уж не думала, что буду его защищать. Конечно, я не хотела расстраивать маму, но такое несправедливое отношение к Моцарту меня задело.

И да, я корила себя за это чувство, но мне нравилось, когда он рядом.

От него веяло силой, спокойствием, уверенностью. Мужественностью. В поле этой силы я чувствовала себя неожиданно спокойно и уютно. И ещё уютнее, когда он меня касался: обнимал, брал за руку, склонялся, чтобы сказать что-нибудь на ухо и неизменно шумно вдыхал мой запах и задерживал дыхание. Чёрт, это мне нравилось больше всего. В груди замирало и во всём теле появлялась такая слабость, что подгибались ноги. Хотелось, чтобы он подхватил меня, прижал к себе и не отпускал.

Чёрт побери, я слабачка. Тряпка, хлюпик, размазня. Хотела с ним бороться. Но чем больше его узнавала, чем больше проводила с ним времени, тем становилось труднее его ненавидеть. Он меня словно околдовывал.

— Здесь написано "Стакан воды"? — он не обернулся от картины, на которую смотрел, когда я вошла, но вопрос его явно был адресован мне.

— Да, моя прабабушка писала соцреализм, — ответила я. — На самом деле это «Стакан водки». Только водку на картину в то время было нельзя, поэтому тут как бы закуска: зелёный лук, соль, чёрный хлебушек, а это… вода.

Картина, напротив которой стоял Моцарт, висела в простенке над шкафом с безделушками. Я встала слева от него у окна и выглянула наружу.

На противоположной стороне улицы остановился фургончик «Почта России»; недалеко, стуча колёсами, проехал трамвай; по лужам мостовой, о чём-то громко споря, пробежали мальчишки. Исторический центр города. Звуки дома. Как же я всё это любила. До дрожи. До боли. До спазма в груди.

— Бабуля была не так востребована, как Кривицкий, — слегка обернулась я. — Да и членом Союза Художников, увы, не стала. Но её картины всегда вызывают во мне какую-то генетическую тоску по времени, в котором я никогда не жила.

— Так вот откуда ты разбираешься в живописи, — легонько толкнул он меня плечом, сделав приставной шаг.

— Да, со мной всё понятно, — словно при игре в пинг-понг, ответила я мягким толчком. Как же хотелось его коснуться, но я не могла позволить себе большего. — А вот откуда в нём разбираешься ты? Я была поражена. Триптих о Холокосте? Ты его на самом деле видел?

— Ну-у-у, я талантливый и любознательный, — сложил он руки на груди, снова рассматривая картину. — И у меня хорошая память.

— А ещё ты несносный лгун, — посмотрела я на него через плечо. — Мама попросила меня провести для тебя экскурсию.

Он усмехнулся.

— Твоя мама, рассказывая о своём сердоликовом кольце, так часто уточняла, что кольцо имеет всего лишь историческую ценность, словно боялась, что я его украду. «Камень недорогой, Сергей Анатольевич, просто под ним хранится крошечный локон волос Евдокии Лопухиной, жены Петра Первого», — неожиданно похоже передразнил он. — Это правда?

Мне стало стыдно за маму. Но она была больна, и я слишком её любила, поэтому заступилась.

— Не принимай на свой счёт. Просто это кольцо уже не раз крали. Например, в девятьсот тринадцатом году из несгораемого шкафа в уборной княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой оно пропало вместе с двумя нитками жемчуга и розовым бриллиантом. Но оно правда недорогое. Расстроенный вор Петька в лавке перса за него выручил всего пять рублей. У перса его уже изъяла сыскная полиция и вернула хозяйке. И про локон тоже правда. Один из Стешневых, влюблённый в царицу, выпросил у неё прядь волос на память. С тех пор реликвия переходила от отца к сыну, пока не досталась княгине.

— И ты, значит, в рамках экскурсии хочешь рассказать мне про всех тех усатых дядек в эполетах и дамах в кринолинах на портретах? — скривился Моцарт, показывая большим пальцем на противоположную стену.

— Это мои предки, между прочим, — возмутилась я его кислому выражению лица. — А кто-то только что сказал, что он любознательный.

— А ты знаешь, что ты язва? — прищурил он один глаз, глядя на меня. — Такая маленькая вредная язвочка, потерявшая всякий страх с той поры, как поселилась у меня за стенкой.

— Радуйся, что я не потеряла стыд.

— Вот это меня как раз расстраивает, — улыбнулся он многозначительно.

Чёрт! С некоторых пор, с тех самых, как я поселилась в соседней спальне, мне стала нравится и его улыбка. Порой придурковатая, порой опасная, порой заразительная, она заставляла меня думать о том, о чём не следует. Но эти мысли всё равно то и дело теперь крутились у меня в голове: а что, если бы всё было по-настоящему? Что если бы он и я…

— И чем тогда займёмся? — развела я руками, прогоняя эти мысли.

— Хм… — был его ответ. И взгляд, что смерил меня с ног до головы, заставил меня покраснеть.

Да твою же! Я всё время забывала, что в любой моей самой невинной фразе он нарочно выискивал скрытый смысл, словно его забавляло как я краснею, и специально делал грязные намёки.

Сволочь! И вот сейчас я разозлилась. Разозлилась, потому что не надо этих намёков, если на самом деле тебе плевать. Да, я наивная, неопытная, молодая и у нас договор, но я живая.

Он безошибочно уловил смену моего настроения:

— Вообще-то я приехал к твоему отцу, детка. И как только он приедет, — он выразительно глянул на часы, — ты будешь свободна от моего общества.

— Но пока ты его не покинул, ответишь мне на один вопрос?

— Конечно, нет, — пожал он плечами.

— Чу̀дно. Ну тогда, если вдруг что-то захочется знать, — показала я на картины, — шильды тебе в помощь.

— Да подожди ты! — схватил он меня за руку и развернул, когда я снова уставилась в окно. — Ну нельзя же всё воспринимать так буквально, Евгения Игоревна! Шучу я. Шучу. Что ты хотела спросить?

— Эта женщина, с которой ты разговаривал в гольф-клубе? — вскинула я подбородок, глядя на него. У него была такая горячая и сильная рука. И она так крепко меня держала, что подкашивались ноги. — С чёрными волосами.

— Целестина? — удивился он.

— Кто она?

— Хм… — он изучал меня молча несколько секунд. — Это сложный вопрос. Так сразу и не ответишь.

— Ты с ней спишь?

Его брови взлетели вверх.

— Это что, ревность?

Я шумно выдохнула, не зная, что сказать. Конечно, это не ревность.

— Ну, можешь считать, да. Просто хочу знать, чего мне ждать от неё.

И в качестве доказательства, что это не ревность, я могла бы показать в окно, где сейчас на месте отъехавшей машины Почты, на той стороне улицы стояла его Целестина. Я вряд ли ошиблась. И вряд ли это было совпадением.

Вот только что-то заставило меня этого не делать.

— Да чего угодно. От неё чего угодно можно ожидать, — хмыкнул он совсем не обнадеживающе. — Но раз уж ты спросила: да, я с ней сплю. И буду дальше спать. С ней или с кем мне захочется, — сверлил он меня взглядом. И под тяжестью этого взгляда все глупости из моей головы, где я придумала, что он мог бы стать героем моего романа, выдавило, словно прессом.

У нас просто договор. Я просто кукла, подделка, фуфель. Муляж невесты.

Конечно, зачем ему знать о моих предках, если даже у мамы, что никогда не позволяла себе неуважения, кто бы к нам ни приходил, он вызывал неприязнь. Не удивлюсь, если намеренно. Зачем церемониться со мной, если он и думать обо мне забудет, когда получит что хочет, и папин долг будет выплачен.

— Спасибо за откровенность, — равнодушно пожала я плечами. — Отец приехал, — я услышала, как открылась дверь. — Не буду вам мешать.

— Подожди! Жень! — крикнул он мне вслед. — А что такое шильда? — невинно сложив брови домиком, словно ничего только что не было, спросил он, когда я развернулась.

— Шильд? — дежурно улыбнулась я. — Это табличка рядом с картиной или другим экспонатом. На ней обычно пишут что именно мы видим, название и автора.

Он понимающе кивнул, поджав губы, словно я его впечатлила. Артист! Нет, паяц! И ведь поди разберись когда он искренне, а когда издевается! Или он всегда издевается?

Я стояла в гостиной, пока они коротко и сухо обменялись любезностями с отцом и ушли в кабинет. Но пошла не к себе: всё та же неведомая сила, что заставила промолчать, заставила меня накинуть кофту и спустится вниз.

— Целестина? — спросила я, когда оказалась с ней нос к носу.

Но прежде, чем успела сказать что-то ещё, меня словно ослепило и в низ живота ударило что-то горячее. Я инстинктивно прижала к себе обе руки. Перед глазами мелькнули два пальца, изображающие выстрел.

Я с ужасом опустила глаза вниз.

На животе расплывалось кровавое пятно…

— Женя! Женя! — незнакомый голос звучал совсем глухо, перед глазами всё плыло. Но потом он словно прорезался, и я очнулась. Лицо женщины с черными волосами тоже словно выплыло из тумана: — Женя, что ты видела?

Я в ужасе подняла к глазам руки. И ничего не поняла. Они должны быть в крови, но руки были чистые. И живот… я оттянула платье…

Ничего.

— Что ты сейчас видела? — встряхнула меня за плечи странная женщина.

— Кровь. В меня стреляли. В живот, — потрясла я головой.

— Что ещё? Ты видела кто стрелял? Сколько было пуль? Одна? Две? Куда-нибудь ещё попали?

— Одна. В живот. Я не видела кто стрелял.

— Но что-то ещё ты видела? Где это было? Может кто-то был рядом.

— Ты. Ты же была рядом.

— Я была здесь, — разочарованно выдохнула она. — А то, что ты видела — там.

— Где? — ничего не понимала я.

— Там, где это произошло. Всё, что ты вспомнишь сейчас, очень важно. Постарайся. Это было дома или на улице?

— В лесу, — вытаращила я глаза, вдруг понимая, что правда это видела. — Там был лес. Негустой. И пруд. Пруд! Меня ослепило солнце, отразившись в воде. И был вечер. Солнце садилось. Парк! Это был парк. Мостик через пруд. С перилами. С такими кованными ажурными перилами.

Она словно с облегчением выдохнула.

— Я знаю, о чём ты говоришь.

Её шея покрылась потом. По виску тоже текла капля. И я только сейчас заметила какая она бледная. Не дожидаясь, пока я спрошу, она схватилась за стену, и, сделав неверный шаг, села на загаженный голубями отлив подвального окна.

— Там гряз… — хотела предупредить я.

Но ей явно было всё равно. Не будь этого пыльного, на уровне ног, затянутого в каркас решётки окна, она бы села и на асфальт.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Просто дай мне немного времени, — привалилась она виском к штукатурке и закрыла глаза.

Не зная, что делать, я присела рядом, тоже махнув рукой на голубей.

— Это моё настоящее имя, Целестина, — ответила она, словно слышала о чём я хочу спросить. После всего произошедшего, я даже не удивилась. — Можно просто Эля. Я экстрасенс. Или ясновидящая. Или ведьма. Тут уж как тебе больше нравится.

— Ведьма звучит честно, но неправдоподобно. А вот ясновидящая — ничего.

Я украдкой потрогала живот, сделав вид, что просто сложила на коленях руки. Это было так натурально и страшно, что руки у меня до сих пор тряслись.

— Это ты сделала? Создала эту иллюзию?

Сердце тоже билось как судорожное, и я сделала глубокий вздох.

— Это не иллюзия. Это воспоминание. Но, к счастью, не твоё.

— А могло быть моё? — удивилась я.

— Да, иногда люди видят своё будущее. Иногда чужое прошлое. Когда ты схватилась за живот, я думала ты видишь, как убили его жену. Ей тоже выстрелили в живот. Но два раза. И это было не в парке.

— Я знаю, на крыльце ресторана. А кто была та, кого увидела я?

Она красноречиво пожала плечами.

— Но ты сказала, что знаешь.

— Я — да. А тебе знать не обязательно. Это неважно. Порой и мне ничего неизвестно. Главное, чтобы эти знаки понимал тот, кому они предназначены. Хорошо себя чувствуешь? — повернулась она. Чтобы посмотреть на меня, ей пришлось очень сильно вывернуть голову. Её левый глаз был полностью скрыт волосами, она смотрела на меня только правым.

— Терпимо, — вытянула я перед собой дрожащие руки.

— Эффект первой встречи, как я его называю. Порой знатно встряхивает. Знаешь такую присказку: на новом месте приснись жених невесте? Вот это то же самое. Твой первый контакт со мной, и ты сразу выдала что-то очень тёмное и сильное, что невольно уже впитала рядом с Моцартом.

Видимо, мне требовалось себя ущипнуть. Она говорила такие странные вещи, что или я сплю, или слегка помутилась рассудком, или, может, она была сумасшедшей.

— Да, это две стороны одной медали: ясновидение и сумасшествие, — опять прочитала она мои мысли. — Расслабься, с тобой всё в порядке. И я не читаю чужие мысли. Просто это написано у тебя на лице. Написано на каждом лице, каждый раз, — она скривилась, словно ей это до чёртиков надоело, но увы люди предсказуемы, скучны и банальны в своих выводах.

Она устало выдохнула и привалилась спиной к решётке.

— Это мой дар. И нравится он мне или нет — мне приходится с ним жить. Кто-то считает меня шарлатанкой и брезгливо отмахивается. Кого-то я пугаю до усрачки. Со страха мне и стены в подъезде исписывали гадостями, и доморощенный экзорцист свежей куриной кровью на двери знаки рисовал, и батюшка приходил квартиру освещать: соседи вызвали. А какие-то демоноборцы хотели сжечь меня на костре и похитили. В общем, раньше жить мне было не особо радостно. Но сейчас, слава богу, есть интернет. И теперь я живу совсем в другом районе, — она повернулась. — Да, есть и те, кто истово верит и обращается за помощью.

— И ты помогаешь?

— Если могу.

— Ты сказала, что я впитала что-то тёмное? А тёмное — это что?

— Разное. Какое-то проклятье, ненависть, чёрная зависть, застарелая обида, которую Моцарту кто-то не простил. Или он кого-то обидел и чувствует вину, что сделал что-то плохое и мучается. Ты как губка это впитала. А я заставила тебя увидеть. Но теперь надо разобраться что это.

— Зачем?

— Затем, что это значит — ему грозит опасность.

— От женщины, в которую стреляли?

— Эта женщина, возможно, уже много лет как мертва, но кто-то, может быть, считает его виновным в её смерти. Месть — это тоже тёмное и очень сильное.

— Даже если он не виноват?

— Хороший вопрос. Ты умная девочка, — встала она. Пошатнулась, снова опёрлась о стену. — Даже если его подставили, или обвиняют несправедливо, это неважно. Это чувства, это эмоции, а они часто иррациональны.

— Но, если я как губка, значит, то, что я впитала, это ему больше не грозит? — встала я вслед за ней.

Она посмотрела на меня пристально. А потом усмехнулась, словно читала как открытую книгу:

— Нет, ты не отмолишь его грехи. Не впитаешь его боль. У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу для того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба. У тебя совсем другая роль. Но не считай меня врагом. Между тобой и Моцартом я не встану.

— Нет, нет, я же… — уверенно затрясла я головой, но под её взглядом, таким же чёрным как её волосы, осеклась и про то, что у нас всё не по-настоящему не сказала.

— Между вами никто не встанет, — словно огласила она приговор. — Но, если ты его предашь, он никогда тебя не простит. Просто не сможет.

И она сделала такой знакомый жест ладонью, выставив вперёд два пальца, что мурашки пробежали у меня по спине…

Моцарта убьют? Застрелят, если я его предам?

Не знаю, как давно ушла Целестина. И ушла ли, или просто испарилась в воздухе, но я очнулась, когда её рядом уже не было.

Между вами никто не встанет…

Её слова звучали в ушах, пока в своей комнате я остервенело вырывала листы из блокнота. И тут же в большой латунной пепельнице их жгла.

— К чёрту! К чёрту это всё!

Кем бы она ни была: ясновидящей или сумасшедшей, я не хочу, чтобы его убили из-за меня. Не хочу потом сожалеть, что меня предупредили, я знала и ничего не сделала.

В комнате пахло дымом. Тонкий пепел, подхваченный ветром из открытого окна, разлетался по столу, но всё это было не важно. Я не хочу быть виновной в его смерти. И не хочу, чтобы её предсказание сбылось. Я хочу, чтобы между нами никто не встал. Хочу…

Я закрыла глаза. Господи, как же я этого хочу!

И снова вернулась к исписанному блокноту.

Это про Тоцкого. И опять про Тоцкого. Я вырывала листы, раскладывала перед собой на столе, прежде чем бросить в огонь, и невольно перечитывала.

Здесь Моцарт говорит про дочь Тоцкого и уличное кафе. Здесь — про «Строй-резерв» — компанию, что, насколько я помню, обокрала папу. А здесь — совсем свежее, я записала утром — назначает встречу какому-то Саше в отеле «Лотос». Я невольно посмотрела на часы: через несколько часов. И услышала даже бархатные интимные интонации его низкого голоса:

— Номер будет забронирован на моё имя, но тебя проводят. Если я опоздаю, закажи себе чего-нибудь… Всё что угодно, чего душа пожелает…

Какому-то Саше? Или всё же какой-то? Ещё одна его «подруга»? С ней он тоже спит? Я записала его разговор… и даже не задумалась.

Не надо было задумываться и сейчас. Но сейчас, скрепя сердце, я бросила в огонь «разговор с Сашей» и уставилась на сообщение про «Строй-Резерв». Мурашки побежали по спине, когда до меня дошёл его смысл.

Едва последний догорающий лист превратился в пепел, я решительно распахнула дверь и, преодолев длинный коридор, постучала в кабинет отца.

— Я занят, солнышко, — поднял на меня глаза отец, когда я вошла.

Но я не дрогнула под его взглядом, упрямо выталкивающим меня наружу.

— Ты всегда занят для меня, папа, — прошла я по мягкому ковру и, коротко глянув на Моцарта, что, согнув ногу, развалился в антикварном кресле, села напротив.

— Дорогая, это мужской разговор, — снова попробовал меня выставить за дверь отец. На что Моцарт ещё удобнее устроился в кресле, всем своим видом показывая, что он с удовольствием нас послушает. — Он не предназначен для твоих ушей. И не думаю, что господин…

— Нет, нет, я не возражаю, — посмотрел Сергей Анатольевич на меня, а потом на большие напольные часы с маятником и красивым боем. От меня не ускользнул этот взгляд. Ведь я знала куда торопится мой жених.

— Простите, что помешала вашей беседе, — положила я на колени руки как примерная ученица. — Но у меня к тебе всего один вопрос, папа. Долго я вас не задержу.

— Ну что ж, — снял отец очки. Демонстративно аккуратно сложил дужки, поместил очки в бархатные внутренности футляра, отставил его на неизменное место у письменного прибора из малахита и потом только откинулся к спинке кресла, всем своим видом давая понять, что предоставляет мне слово. — Спрашивай.

— Как ты собирался возвращать пятьдесят миллионов?

На узком худом лице отца не отразилась ни одна эмоция. Оно застыло восковой маской. Но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить напряжённые желваки. И не оценить молчание, что, признаться, затянулось.

— Это не должно тебя волновать, солнышко, — наконец, произнёс он приторно мягко, глядя в центр моей переносицы.

— Меня не может это не волновать, папа. Это цена, за которую ты меня продал, — посмотрела я на Моцарта, что рассматривал меня с любопытством посетителя зоопарка у клетки с незнакомой зверушкой. — Я имею право знать.

— Евгения, послушай… — заёрзал в кресле отец.

— С удовольствием, пап. Только не твои нравоучения, на которые в день моего совершеннолетия ты потерял право. Я хочу услышать ответ на очень простой вопрос. Обманула бы тебя строительная компания, — воздержалась я от грубого слова «кинула». — Или нет. Но ты занял большую часть этих денег, а значит, планировал их вернуть. Как?

Он тяжело вздохнул. Обрывки их ссор с мамой, которым я раньше не предавала значения, невольно всплывали у меня в памяти. Он уговаривал маму на что-то. Она отказывалась. Она его истово отговаривала. Так же отец когда-то уговаривал маму продать бабушкину квартиру. Видимо, именно на деньги от продажи большой квартиры в центре, в бывшем доходном доме, отец и купил свой особняк. Допустим, хорошие деньги он получал как сенатор. Пополнялись его счета и за счёт гонораров за научные публикации и частные экспертные оценки, что он давал как историк. Были у него и другие заработки, в которые я, конечно, не вникала. Но это не десятки миллионов за раз. К тому же на что-то ведь отец планировал достроить и отреставрировать свой «дворец». На что? На бабушкины картины? На что-то из антиквариата или маминых драгоценностей?

— Па-ап! — напомнила я о себе, когда пауза затянулась. — Как ты собирался их возвращать?

Моцарт прикрыл глаза и потёр пальцами лоб, словно хотел сказать: не смотрите на меня, разбирайтесь сами. Но отец как раз посмотрел. На него. А потом только на меня:

— Никак, Евгения. Ты права. Это цена, что я назвал Сергею Анатольевичу за тебя два месяца назад.

— Спасибо за честный ответ, — я встала. — Счастливо вам с мамой съездить!

Вышла, высоко подняв голову, аккуратно прикрыла за собой дверь, так же церемонно как отец складывал свои очки.

Но в коридоре прислонилась к стене, не в силах идти дальше. Кровь стучала в висках. Каждый вздох давался с трудом, словно мне врезали под дых.

Никак. Он сказал: «Никак». И он… соврал.

Я сама подсказала ему ответ.

И для меня его ложь стала хуже правды. Это означало, что отцу проще отдать бандиту дочь. Моя незавидная участь была меньшим из зол, по его мнению. Для него, потомственного аристократа, сосватавшего дитя, моё счастье представляло меньшую ценность, чем что-то, в чём он даже побоялся сознаться.

Отец был слишком горд и упрям, чтобы признать: его обманули, ведь это стыдно — выглядеть как последний лопух. Но он был ещё и глуп, если до сих пор не понял, что его не просто обманули, его подставили.

Ему не пришлось бы платить взятку и собирать пятьдесят миллионов, если бы кто-то не захотел, чтобы он оказался в безвыходной ситуации. На те деньги, что у отца остались после покупки особняка, отец ремонтировал бы его, никуда не торопясь, смакуя детали, собственноручно рисуя эскизы, подбирая правильные материалы. Возможно, посвятил бы этому всю оставшуюся жизнь, превратив в хобби, в которое, как и в свои безделушки, вкладывал бы свободные деньги и время. Но… как меня несложно было уговорить на «ограбление», ведь я сама этого хотела — шпионить и быть рядом с Моцартом, так и отца, одержимого особняком своей прабабки, несложно было заставить поверить в любую ложь, чтобы совершить отчаянный поступок.

С той же лёгкостью, с какой Моцарт вытащил у меня из-за пазухи свой телефон после «ограбления» — я и не заметила, когда он это сделал, — так же виртуозно отцу подсунули строительную компанию. Та попросила срочно заплатить взятку, иначе случится непоправимое, а потом его кинула.

Я достала из кармана блокнотный лист с записью, единственный, что не сожгла.

«Сотрите её с лица земли, чтобы духа этой «Строй-Резерв» не было… Трибунал и расстрел за то, что мне пришлось повторять дважды…» — орал Сергей Анатольевич.

Но это был не благородный порыв уничтожить компанию, что кинула отца, как я сначала подумала. Это был приказ избавиться от улик.

Отец не сам пришёл к нему за помощью.

За всем этим уже стоял Моцарт.