Глава 21. Моцарт

Сколько раз я подумал о ней, пока её не было?

И не сосчитать.

Я гнал от себя эти мысли. Я отмахивался. Я забивал голову чем угодно, чтобы не пускать в неё строптивую девчонку. Но в то утро, когда проснулся в её кровати, и, сквозь сон вдохнув её запах, сказал: «Жень», не мог выключить эти мысли как ни старался.

Все три дня пока её не было, мы с Перси спали в её постели.

Отака хуйня, малята!

Сейчас я смотрел на неё в зеркало заднего вида и слышал, о чём так настойчиво кричали мои чувства. О чём говорили мне все.

Элька своими предсказаниями:

«От этого веет горечью… Прощанием. Утратой. Предательством… Любовью».

Чёртов Антон:

«Ей было очень одиноко и плохо. И лучше бы на моём месте оказались вы. Она точно хотела, чтобы это были вы…»

И Перси, упрямо таскающий по квартире её кед и скулящий.

— Ты не можешь по ней скучать. Не можешь, — трепал я его за ухом. — Она жила с нами всего неделю. И я не могу скучать. Не должен.

Но он, словно отвечая, упрямо тряс головой, слюнявя кед.

И я упрямо тряс головой, сам себе не веря.

Я старше на целую жизнь. Я умнее, мудрее, сильнее. Но она положила меня на обе лопатки, когда ушла. Когда я вдруг почувствовал, как хочу, чтобы она вернулась.

Если выключить мозги. Если исключить все грёбаные обстоятельства, при которых она появилась в моей жизни. Если вычесть из этого уравнения её сраного дядю, трусливого отца, его связи и чёртову голубую кровь. Если вернуть меня на двадцать лет назад, как я думал, держа её за руку на крыше лифта. Как бы я поступил? Что бы сделал?

Обнял её. Втиснулся чёртовым членом в её узкое нетронутое междуножье, присваивая себе. Поселился бы в этой влажной жаркой стране навсегда. И ни за что не отпустил.

Так думает актёр, стоя в тёмном театре на пустой сцене: я Гамлет, я Ромео, я Король Лир. Я смогу, я сумею, мне всё по плечу… А потом приходит шумная публика, зажигаются огни рамп, на сцену выходят другие актёры, и он… третье слева дерево в сказке о Красной шапочке.

Так думал я, когда смотрел на гордо поднятый подбородок и боролся с искушением накрыть её упрямо сжатые губы своими. Подчинить её маленький алый ротик, вторгнуться и пленить. Заставить её задохнуться, затрепетать и сдаться. Сокрушить её сопротивление и увести с собой за край. Туда, откуда не хочется возвращаться… А потом вспоминал сколько огня было в её глазах, когда она влетела в мой кабинет… и видел отчаяние в глазах своей умирающей жены, прижимающей к себе нашего ещё не рождённого, но уже погибшего ребёнка.

Нет, к чёрту это всё! К дьяволу! В задницу!

Я понимаю, что нравлюсь ей. Это с виду я тупой, но всё прекрасно понимаю.

Я слышал ревность в её словах. Видел боль в глазах, когда она ворвалась в гостиницу и увидела свою сестру. Чувствовал каждую вибрацию, что она издавала в ответ на мои прикосновения. И ощущал, как рвусь ей навстречу.

Но это плохая затея. Очень плохая.

В эту чёртову затею не должны были вмешиваться чувства. И я был честен, когда предложил ей просто роль моей невесты. Но что с этим делать теперь? Когда с каждым днём всё запутывается только сильнее. Она злится, я бешусь. Я скучаю, она ревнует. Ей одиноко, у меня погано на душе.

Когда от этого веет невыносимой горечью.

Её прощанием с детством. Утратой иллюзий. Предательством близких. И…

— Куда мы едем? — вывела она меня из раздумий.

Перси выскользнул из её объятий, протиснулся между кресел и занял место на переднем сиденье. Мы переглянулись как заговорщики. В городе поливал дождь, но здесь среди свинцовых облаков даже проглядывало небо. И в машине было так уютно, так по-семейному.

— В одно чудесное место за городом. Познакомлю тебя кое с кем. И, кстати, нас пригласил в гости зам губернатора. И вообще оставшиеся двадцать семь дней до свадьбы расписаны едва ли не по часам.

— Двадцать семь? — порадовала она меня вопросом. Дав очередной повод поглумиться.

— Я же сказал: мы поженимся через месяц. То, что ты три дня прогуляла ничего не меняет. Дата назначена. Брачный агент ждёт твоих распоряжений.

Она прошептала губами что-то вроде «Проклятье!», но вслух ничего не сказала, и я удовлетворённо кивнул. Дата назначена. Место выбрано. Решение принято.

И с этого дня ты спишь в моей постели, дорогая. Привыкай.

Я даже довольно улыбнулся, предвкушая, когда она спросила:

— А где Антон?

— Не поздновато ты о нём спохватилась? — хмыкнул я. — За три дня его труп, наверно, уже изрядно завонял… и вздулся… и…

Она не просто побледнела. Она стала похожа на мраморную статую, раскачивающую головой: нет, нет, нет. Неужели и правда считает меня таким монстром? Впрочем, если бы мне рассказали всё то, что я о себе знал, я бы тоже себя боялся.

— Если бы ты не сбежала и могла замолвить за него словечко, объяснить зачем потащила его среди ночи в парк, как заставила ехать в гостиницу, возможно, всё сложилось бы для него иначе.

Боже, какой же я мудак!

Меня не задела её встреча с пучеглазым гандоном Артурчиком: она согласилась с ним встречаться только чтобы позлить меня. И даже если с перепугу поверила, его фальшивую заинтересованность раскусит в два счёта. Даже если не узнает, что его принудил дяденька Ильдар, сотрясая перед носом заявлением об изнасиловании гражданки Абрамовой. Пусть девонька развлекается. Но Антон…

Антона она выбрала сама. Ведь она позвонила ему, не Ивану. И я хотел это видеть — их встречу. Своими глазами, поэтому и вёз её туда куда вёз.

— Ты и правда думаешь, что я в это поверю? Но что бы ты с ним ни сделал, отвези меня к нему, — удивила меня Женька очередной раз, произнеся свою просьбу таким ледяным тоном, что в машине только что стёкла морозными узорами не покрылись.

— Хорошо, дорогая. Всё ради тебя! — легко согласился я.

Ведь мы как раз повернули на просёлочную дорогу, где у неё будет такая возможность.

Ворота на огороженную территорию открылись без вопросов.

За глухим забором несколько гектаров земли. Они смахивали на королевские угодья. Английский газон, по которому носилось несколько десятков собак. За ним — лес, гладь озера с плывущими облаками, замок из серого камня со шпилями и башнями, к нему — мощёная булыжником дорога. Почти Виндзор. Чуточку поскромнее. И у её владелицы, как у английской королевы, почти такая же преданность корги, хотя имя она носила скорее французское.

Я знал, что не стану для хозяйки сюрпризом. Зато я должен удивиться, что она меня ждёт. В общем, таков был первоначальный план, а там как пойдёт.

— Маргарита Владимировна, — раскланялся я в лучших придворных традициях, придерживая рвущегося к собратьям Персифаля.

— Мой мальчик, — Марго похлопала меня костлявой рукой по щеке.

Сколько же ей уже лет? Шестьдесят? Семьдесят?

— Время над тобой не властно, — соврал я.

Хотя и несильно. Она осталась всё такой же высокой, худой, рыжеволосой, с выдающимся ахматовским носом, похожим на клюв. И такой же властной и несгибаемой. Правда шерстяные тряпки, в которых она явно возилась с собаками: трикотажная юбка в пол, перетянутая шалью поясница, и распущенные волосы больше делали её похожей на ведьму, но одно другому не мешало.

— Я не падка на лесть, — хмыкнула она и развернулась к Женьке.

— Моя невеста, Евгения Мелецкая, — представил я. — Маргарита, почти Наваррская, моя давняя знакомая.

На самом деле Нагайская. И не падкая на лесть дама, что украсила перекрещенными буквами «М» и «Н» с замысловатыми вензельками и башню своего замка, и визитки, и сайт питомника, названный её именем, удовлетворённо улыбнулась. А Женька, сражённая вестями про Антона, кивнула с таким равнодушно-царственным видом, что честное слово, будь эта Королева Марго на троне, ей пришлось бы потесниться.

Я спустил с поводка Перси. И кивком предложил Женьке присоединиться к нему. Но она отказалась, на что я тоже рассчитывал. Со скорбно-величественным видом она потащилась за нами.

К счастью, ждать начала представления оказалось недолго.

— Марго, там Мона. Она рожа… — выскочил нам настречу Антон из помещения, что, пожалуй, сошло бы снаружи за конюшню. Очумело застыл, уставившись на Женьку, но, отдать ему должное, договорил: — Мона рожает.

— Моя девочка! — подскочила Марго и повернулась ко мне, когда я порадовал её таким же одурелым выражением лица, как у парня:

— Антон?

Она усмехнулась и довольно похлопала меня по плечу.

— Вот только не говори, что ты не знал.

И я бы удостоил чёртову каргу ответом, если бы не был сейчас немного занят.

Облегчение на Женькином лице, искренняя радость, а потом взгляд на меня, полный мстительного злорадства, говорящий «да кто бы сомневался».

— Ш-шеф, — с трудом оторвав взгляд от моей невесты, Антон посмотрел на меня и часто смущённо заморгал. — Д-добрый день.

— Добрый, добрый, Антон, — кивнул я.

И, собственно, на этом всё. Я сам послал его к Марго сказать, что теперь знаю про их давнюю «дружбу» и снабдить самыми свежими новостями. Но о том, что явлюсь лично, когда он будет здесь, как-то забыл предупредить.

И что со мной будет Женька — тем более. Я и сам не знал.

Но чёрт! Всё произошло так быстро, что я ни хрена не понял: влюблён он в неё или нет. Между ними явно что-то было. Но что? Привязанность? Дружба? Моя грёбаная паранойя? Мне вообще стоит об этом беспокоиться или нет?

Я повернулся к Марго и болезненно скривился:

— Конечно, я знал. Но, пожалуй, мне нужны твои ответы.

— Я тебе их дам, мой мальчик. Но, прости, сейчас моя любимая девочка рожает и ей нужна моя помощь.

Даже если учесть тот факт, что в табели о рангах Марго мальчик-я и девочка-самка собаки стояли на одной ступеньке, я совсем не хотел на это смотреть: как на свет появляются маленькие корги. И находиться в тихом тёплом помещении с застеленном пелёнками вольером. Слушать, как Марго подбадривает свою суку, как строго настрого запрещает трогать руками первого щенка, давая собаке оправиться от нервного возбуждения.

Я вышел, закрыв за собой дверь, уже зная, что, наверное, об этом пожалею, ведь я сам позволял создать Антону с Женькой свою историю и памятное событие без меня. Но я делал это сознательно. Антон был прав: Женька растеряна и невыносимо одинока. Я отнял у неё всё: семью, дом, привычную жизнь, веру в любовь, запятнав бездумным сексом с сестрой, даже друзей. Так пусть у неё появятся новые. Хотя бы один. Пусть они секретничают, пусть обсуждают вещи, которые интересны в их возрасте. Меньше всего я хотел, чтобы рядом со мной она была несчастна. Пусть уже отвлечётся от придумывания нашей с ней истории любви. Пусть у них с Антоном даже что-нибудь получится. Плевать. На то она и молодость, чтобы легко влюбляться и легко расставаться.

Так, наверное, даже будет лучше для всех — если у них что-нибудь получится.

— Сколько уже? — спросила меня, хрен знает сколько просидевшего на лавке у конюшни, женщина, что выскочила из арки во внутренний двор так внезапно, что я растерялся.

— Простите, — моргал я, глядя, как она спешно переодевается в медицинский халат рядом со мной.

— Сколько времени рожает?

— Я не засекал, — неуверенно посмотрел я на часы, — но, кажется, второй час.

— А сколько щенков?

— Я ушёл, когда взвесили второго.

— И как он?

— Триста двадцать граммов, — пожал я плечами.

— Отлично. Отлично, — всё повторяла она, извлекая из своей объёмной сумки и рассовывая по карманам перчатки, бинты, какие-то тряпочки. — Думаю, часов за двенадцать управимся, — натянула она медицинскую маску.

— За сколько?! — полезли у меня на лоб глаза, но она уже исчезла за дверью.

Я не планировал провести здесь весь день, но что-то мне подсказывало, что Женьку теперь оттуда не вытащишь. Ничего не оставалось, как отправиться прогуляться по окрестностям одному.

У пруда с пологой стороны отсыпанного камешками, чтобы коротколапые собачонки могли беспрепятственно заходить в воду, я присел на пушкинскую скамейку. Немного погодя, притрусил Перси.

А потом пришла Марго.

— Я дала повару распоряжение на счёт ужина.

— Как Мона? — чисто из вежливости поинтересовался я.

— Она труженица. Надеюсь обойдёмся без кесарево и будет не меньше восьми щенков. С ветеринаром ей будет лучше, чем со мной, — присела она рядом.

Кряхтя, откинулась к удобной деревянной спинке. Сложила на коленях костлявые руки. Она уже сменила старые тряпки на элегантный брючный костюм цвета верблюжьей шерсти, и на её пальце в свете уходящего солнца золотыми искрами авантюрина засверкал перстень, который она не снимала, сколько я её знал.

— А Катю ты бы ни за что не оставил там одну с этим мальчишкой.

— Будь добра, — смерил я её тяжёлым взглядом. — Не будем про Катю.

— Хорошая была девочка, — и не думала она униматься. — Лучшая из всех, что крутятся вокруг тебя до сих пор. Не чета этой вертихвостке, — скривилась она, имея в виду, конечно, Женьку. — Такая искренняя, нежная, кроткая. И так тебя любила! До сих пор помню её влажные газельи глаза.

— Когда-то ты называла их коровьими, — усмехнулся я, и не пытаясь унять боль, что за столько лет так и не прошла, просто из острой, невыносимой, раздирающей, стала тупой, привычной, неотделимой от меня, как рана от пули в боку, что в такие моменты как сейчас словно снова воспалялась, жгла и дёргала. — И она тебе тоже не нравилась.

— Я тебе не мать, чтобы они мне нравились или не нравились, твои подружки, — тяжёлый вздох вырвался из её груди. — Мне стать матерью было не дано. И это то, чего я Луке так и не простила. Та пуля сорок лет назад лишила меня этой возможности навсегда, — она посмотрела на свои руки, поправила кольцо. — И что толку мне с его всратого кодекса? Ни семьи, ни детей, ни дома, ни имущества. Только он детей иметь мог, а я — нет, — дёрнулась она презрительно и отвернулась.

— Мальчишка в этом не виноват.

Она резко развернулась.

— Ты говоришь так, словно сам не пережил то же самое и не понимаешь какую боль я ношу в душе все эти годы. Ты ведь тоже больше так и не женился, не завёл детей, хотя очень хотел. А почему? Потому что не смог перевернуть ту страницу и жить дальше, хотя тысячу раз мог жениться. Хоть на той же своей калеке, у которой нет глаза.

— Есть у неё глаз, — усмехнулся я. — И я бы женился на ней. Я предлагал. И не раз. Но она по упрямству может сравниться разве что с тобой, Марго. В ступе не утолчёшь.

И не знаю зачем Элька сказала мне сюда приехать, ничего ни нового, ни полезного я пока не узнал. Всё та же Марго. Всё та же злость. Всё та же обида на весь мир и поиски виноватых.

Хотя не ей жаловаться на судьбу. Не ей, единственной дочери бывшего партработника, которой и в голодные времена жилось хлебно, и на будущее с лихвой осталось. Это на денежки, наворованные отцом, она и отгрохала этот замок. И это у отца случился инфаркт, когда он узнал, что любимая дочь спуталась с преступником и чуть не погибла, Марго «поститься» вместе с Лукой и соблюдать его всратый кодекс никогда не собиралась и отказываться от папиных денег и привилегий — тоже. «Я тебе не жена! Вот женишься, тогда и указывай», — был её ответ на все претензии Луки. А Лука до усрачки боялся её потерять, любил. За что и поплатился.

— Мальчишка ни в чём не виноват, — гордо тряхнула она густыми тёмно-медными волосами. — Ты прав.

— Тогда зачем ты запудрила ему мозги? Убедила, что его отец я?

— Убедила?! Нет, мальчик мой. В этом он убедил себя сам. Так хотел быть похожим на тебя. Так был тобой одержим, восхищён, влюблён, что слышал только то, что сам хотел слышать.

— А ты подкидывала дров в этот костёр. Хотя могла бы просто сказать правду.

— Это какую же? — приподняла она одну бровь, сверля меня одним глазом совсем как Элька.

— Что он сын Луки.

Она улыбнулась так, что холодок пополз у меня по спине. Зловещий. Нехороший.

— Он не сын Луки, мой мальчик, — встала она. — Иначе я придушила бы его в тот же день, как узнала о его существовании. Собственными руками.

И как никогда я в этом не сомневался.

Ведь, чёрт побери, кто бы мог подумать, но это она собственными руками убила Луку. Выстрелила в затылок, лишний раз насмехаясь над его всратым кодексом. Над его страхом получить пулю в спину.

Кто бы знал, что кривая судьбы изогнётся так причудливо, что бедный Раб божий Глюк нажмёт на затвор фотоаппарата в тот момент, когда прогремит выстрел и станет, увы, и свидетелем, и случайной жертвой обиженной ревнивой и разъярённой женщины.

Кто бы знал, что Глюк с перепугу снимет всего лишь шкаф, но современные технологии позволят вычленить изображение с полированной поверхности спустя столько лет.

И кто бы мог подумать, что эта женщина уничтожит карту памяти, а потом ещё и передарит фотоаппарат, но не разберётся, что крошечная собственная память камеры сохранит последние четыре снимка.

Как объяснил Антон, видимо, потому, что карта памяти как раз переполнилась, снимки и ушли в хранилище, где их просто так не найдёшь. Он сам понятия не имел, что на подаренном ему фотоаппарате что-то сохранилось, пока не решил его отформатировать.

Правда — она как вода. Сколько ни скрывай, найдёт дорогу, и сама расскажет о себе.

Марго убила Луку и подставила меня. И раз меня не посадили, и она осталась вне подозрений, значит, её целью был не я, а только Лука.

Но за ней стоял кто-то ещё. Кто-то помог ей с этим. Ведь ни оружия, ни свидетелей, ни улик, словно следователю отводили глаза.

За всем этим было что-то ещё.

И, хотел я или нет, тени прошлого так и будут стоять у меня за спиной и зловеще дышать в затылок, пока я с ними не разберусь.

Теперь вот ещё думай чей сын чёртов Антон. И в том, что карга не признается, можно даже не сомневаться.

На звонкие голоса, что зазвучали в остывающем вечернем воздухе, я тоже встал: с холма, на котором стоял замок, спускались Женька с Антоном.

— Неужели всё? — всплеснула руками Марго.

— Жанна думала будет восемь щенков, — рассказывала Женька со слезами на глазах, размахивая руками. Она явно была под огромным впечатлением от собачьих родов. — Но девятой родилась ещё одна девочка. Совсем крошечная, всего сто пятьдесят граммов. Маленькая, слабенькая, но живая.

— Боже! — схватилась за сердце Марго и на её глаза тоже навернулись слёзы.

— Женя назвала её Тыковка, — блестели глаза и у Антона. — Она рыженькая, совсем не такая как другие. Крошечный жёлтый комочек.

— Ну пусть будет Тыковка, — качнула головой Марго. — Пойдёмте ужинать? Заслужили, — махнула она рукой в сторону замка.

Но Женька вдруг замерла, глядя на её кольцо.

Потом посмотрела на свои руки. Потом снова на Марго.

И с ужасом подняла глаза на меня.

О, господи! Что? Да что?! Мне хотелось её встряхнуть.

— Спасибо, Марго! — наконец отмёрзла она. — Мы не будем ужинать. Нам надо ехать.

Она рванула к машине, даже не попрощавшись, и я, пристегнув Перси и извинившись, конечно, побежал за ней.

— Может, объяснишь, что, чёрт возьми, происходит? — зло хлопнув дверью, я завёл двигатель.

— Я не знаю. Но мне кажется это важно. Очень важно. У тебя сохранились старые фотографии, где есть Лука и Марго? — смотрела она перед собой, но словно видела что-то далеко за пределами моего понимания.

Вот только ещё одной сумасшедшей ясновидящей мне не хватало!

— Ну допустим есть, — выдохнул я.

— Я хочу посмотреть, — всё, что ответила она.