Глава 29. Моцарт

Ёбаное индийское кино!

Много бы я дал, чтобы не чувствовать себя так глупо.

«Я не твой отец, я твой мать», — скривился я. Но, сука, именно так это и прозвучало.

Брат! Рукалицо.

И Антоний, конечно, присел на диван, как я ему изначально и советовал. Но, слава богу, хоть не расплакался и не кинулся меня обнимать. И на том спасибо!

— Так это был ваш отец?! — воскликнула Женька, когда я рассказал историю про то, как вышло, что мы с Антоном произошли от одного генетического материала и выложил на стол снимок.

— Что значит был? Где был? — удивился я и ткнул пальцем в мужика в белой рубашке. — По моим сведениям его зовут Сергей Сергеевич Салтанов. Шестьдесят пять лет. Он же Серж Сантана. Он же Салтан. Он же, — я скривился: какая пошлость! — Сатана. Не знаю, под каким из этих прозвищ был известен наш, поиск выдал все три. И это единственный снимок. Больше на него нигде ничего нет.

Серж Сантана подошло бы смелому авантюристу-одиночке, размышлял я. Салтан — оперативнику под прикрытием. А Сатана? Кому могла пойти такая погремуха? Упоротому бандюгану «восемь ходок семь побегов»?

«А ещё он красив… как сатана, — сказала Элька, когда мы вышли от Аллы. — В отличие от тебя». Ну разве что. Я тогда подумал: почему красив как сатана, а не красив как дьявол? Но сейчас, кажется, понимал, почему. Хотя не всему, что говорит Элька, стоит верить. А ещё вспомнилась бабушка. Когда она пыталась отходить меня ремнём, а я всё время уворачивался, та восклицала в сердцах «у, с-с-атана!». Может, и к нему, как ко мне Моцарт, Сатана приросло с детства.

— Три «эс» имени, как три шестёрки, знак сатаны. Думаю, Сатана, — покрутил в руках снимок Антон и посмотрел на меня, как и все до него: сходство бросалось в глаза.

— Знак? — удивилась Женька и неуверенно добавила: — Может, просто созвучно? И, возможно, была ближе всех к истине. Но я повторил свой вопрос: «Что значит: это был ваш отец?». Отвечая на него, она повернулась к Целестине. — В парке девятого мая, когда стреляли в Луку и ранили Марго, это был он? Он подхватил Марго на руки? — повторила она. — Сатана?

— Звучит эпично: её подхватил на руки Сатана, — меланхолично заметила Целестина. — Откуда у тебя такие подробности, дорогая моя?

О том, как ездила к дяде Ильдару и его откровениях про День Победы и красный шарик Женька рассказала уже по дороге: к Марго решили ехать все вместе. И не только за Перси.

Я молча скрипел зубами: оставил её одну всего на один день, а эта юная мисс Марпл уже и к Сагитову наведалась, и, чёрт знает, каких подвигов ещё насовершала. Боюсь и думать что ещё ей наговорил старый обиженный хер.

Целестина тоже молча изучала пейзажи. Зато Женька с Антоном события тех далёких дней обсуждали наперебой. И какими только версиями нас не забросали. Что папаша и спецагент, и серый кардинал, и международный шпион. Что специально внедрился в бандитскую группировку. А потом всех перессорил, а сам остался в стороне. Ему пришлось бежать, потому что на него устроили охоту. Он хотел забрать с собой Марго, но она осталась с Лукой, чтобы следить за ним и за мной. Потом он инсценировал свою смерть, она убила Луку, но встретится им было суждено только много лет спустя.

Романтики, блин! Чего только не выдумали! Осталось предположить, что господин Салтанов инопланетянин, супергерой или прибыл из будущего и всё, тушить свет и нас всех в психушку. К сожалению, было в их болтовне много похожего на правду и на то, что уже успел узнать об отце я. К большому сожалению, всё, что сложилось у меня в голове из того, что знал я, мне не нравилось. Но теперь я точно понимал откуда дует ветер и куда копать дальше.

А ещё, я точно знал, что у Марго в замке отца нет.

Элька сказала об этом вслух, когда мы уже приехали. Женька с Антоном расстроились, а я был рад, что мы наконец выйдем из машины: голова распухла от их трескотни.

Я даже обрадовался возможности прогуляться: сегодня ворота к замку автоматически не открылись. Мы бросили машину за периметром и пошли пешком, войдя через скрытую в кустах калитку.

— А вы как думаете, шеф? Марго поделится тем, что знает? — всё ещё возбуждённый новостями и своими фантазиями, догнал меня Антон.

— Да заканчивай уже выкать, — скривился я. — Смотря как будешь спрашивать…

Он расценил это как приказ, сочно поцеловал Эльку и рванул к дому.

И хотелось им сказать, что от этих, мать его, нежностей я второй раз за день чуть не проблевался: ну почему так противно смотреть как другие при тебе сосутся? Но списал своё недовольство на головную боль и промолчал.

Вытянул руку, дожидаясь Женьку.

И прижал к себе свою девочку, едва моих коснулись её тоненькие пальчики. Выдохнул, пропустив через тебя волну такого острого вожделения, что пришлось даже затормозить и заставить себя расслабиться.

Блядь! Такого не было со мной со времён…

Да никогда со мной такого не было.

Никогда я не ссался от восторга как щенок, что эта девочка моя.

Эта девочка, девушка, женщина.

Такая, как есть.

Чудо, сотканное из тысяч мгновений, смешинок, ворчалок, дерзилок, дождя на ресницах, спутанных со сна волос, острых щетинок на лобке и пахнущих морем ладоней. Я не просил её у судьбы, морочащую мне голову обертонами своих настроений, слепящую многоцветьем своего мира, разящую осколочными гранатами слёз. Не звал. Не ждал. И уже не надеялся. Но теперь это невозможное сочетание, взвесь, смесь, рассол, коктейль ума, характера и эмоций, влитое в изящный сосуд тела, я хотел черпать полными горстями, лакать пересохшим горлом, не закусывая, и чтобы всегда мне было мало.

Я и хотел бы придумать лучше, да уже не мог — вот что такое моя женщина. Хотел бы придумать другую, но, только встретив эту, понял, какую бы я загадал.

Единственная. Моя.

Даже в семнадцать меня так не простреливало от копчика до кадыка нестерпимое желание сдохнуть. Ради неё. Для неё. Во имя неё.

Тогда я готов был сдохнуть «на». На любой. И ебаться с любой. Лишь бы дала. Лишь бы ткнуться хером в горячую влажную норку и наелозиться в ней до поросячего визга. А остальное можно и подушкой накрыть.

Потом с опытом появилось другое желание — трахать. Именно трахать. Без подмены понятий. Без чувств. Без эмоций. Без разговоров. Как кукол. Вдалбливать в матрас, переворачивать и снова долбить. Доступных. Щедрых на ласку. Готовых хоть за еду.

Тогда уже достало ухаживать, поить, долго и нудно уговаривать, петь под гитару задушевные песни, прежде чем присунуть. Потом отмазываться, избегать и шифроваться. Тогда уже хотелось простоты.

Катьку я подцепил на одной из таких бессмысленных пьянок с потрахушками. Не знаю, что она там делала. Зачем пришла. Зачем сидела в дыму пьяного угара в уголке. Я зажал её в какой-то пыльной кладовке. Обслюнявил как полагается по-быстенькому. Залез рукой в трусы. Она и не возражала. Загнул раком, задрал платье и выебал там же. И даже не понял, что она была целкой. Все они в то время казались тугими, узкими и свеженькими.

Понял я уже потом, когда утром проспался. Когда увидел хер и ляжки в крови. Переживал. Узнал кто она, где живёт. Пошёл извиняться. И думал на этом всё. Но зачем-то у неё дома никого не было. А на ней была такая маленькая маечка без лифчика, из-под которой виднелся животик. Вот от этого смуглого мягкого животика, покрытого нежным пушком волос с аккуратной ямочкой пупка, крышу у меня и снесло. Мы переспали снова. Потом снова. А потом ещё. Мы трахались как кролики, истово и безответственно. И помню точно, как очередной раз феерично в неё кончив, я вдруг подумал: блядь, я её люблю! Это же она и есть, сука любовь, та самая, от которой хочется летать, петь и орать благим матом всему миру: Я ЛЮБЛЮ!

Первый раз за столько лет я об этом вспомнил. И первый раз не ощутил той тоскливой невыносимой пустоты, что приносили воспоминания о жене.

Скользнул рукой по Женькиной спине, даже не по попе, просто по спине, прикрыл глаза, пропуская ток, что от её острых позвонков электрическим разрядом прошёл сквозь тело, и первый раз подумал: насколько другой была та любовь.

Посмотрел на Женьку, что, чмокнув меня в щёку, побежала искать Перси.

Или настолько другая эта?

Моё солнце! Я улыбнулся, когда она обернулась. Как я люблю её искрящийся хрустальной голубизной взгляд. Говорят, зрачок — это дыра. Чёрт, я люблю даже пустоту тёмных глубин её зрачков.

Люблю эту девочку, девушку, женщину.

Люблю просто за то, что она есть.

— Могу только догадываться о чём ты мечтаешь, — встала рядом Целестина. — Но вид у тебя такой, словно ты вчера потерял девственность, — задумчиво покусала она травинку.

— Девственность я потерял двадцать с лишним лет назад. Но в любом случае тебя это не касается, — засунул я руки в карманы.

— Больше не касается? — улыбнулась Целестина. — Такое ощущение, что ты ревнуешь.

— Уверяю тебя, это совсем другое чувство.

— Как у отца к парню, что трахнул его дочь?

— Скорее, как у человека, которого держали в дураках. Не думал, что с некоторых пор новости я буду узнавать последним.

— Я говорила: мне нужен проводник. И тебе не понравится.

— Серьёзно? — хмыкнул я, глядя на желтеющий вдалеке лес. — Ты много чего говоришь. Например, в тот же день ты сказала: зря вы не остались на ужин. И я подумал, что отец здесь, но это не так.

— Над тем, как ты расцениваешь мои слова, я не властна, — подняла она руки. — И всё же, если бы вы остались на ужин, то знали бы куда больше, чем сейчас. Но это уже неважно. Это была просто одна из утраченных возможностей, ты пошёл другим путём. Он не хуже и не лучше, он просто другой.

— И всё же Женьке ты сказала. Вернее, Антон ей сказал, а ты мне — нет.

Элька покачала головой.

— Женька узнала, потому что видела сон. И, смеха ради, поделилась с Антоном. А он, да, — Целестина тяжело вздохнула, — не смог ей соврать.

— Какой сон? — удивился я. И да, мне не понравился даже её вздох — слишком давно я её знал — но раз уж я такой непонятливый, хер с ним, я выкину это из головы: пусть вздыхает сколько хочет.

— Где я приехала на твоём джипе к ветеринарке, дождалась Антона и сама его поцеловала.

— А так и было? — опешил я.

— Не совсем так. В тот день от ветеринарки я поехала сюда, к Марго. А потом только на квартиру к Антону. Уже там его поцеловала и… мы на этом не остановились.

— Эля! — У меня только что пар их ноздрей не пошёл. — И зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты понял: не всё я узнаю, благодаря своему дару — часто я иду и спрашиваю, что дар — тяжёлое бремя, и чтобы знал правду.

— Какую, блядь, правду? Что на Антоше тебе нравится сверху? Или снизу? Ну и?.. Да, теперь я знаю: ты с ним шпилишься. Я даже понял зачем ты поехала к нему — ведь Антон живёт в квартире, где его мать еблась с моим отцом, и там ты наверняка узнала куда больше, чем от Марго. Я хоть и тугодум, но сообразил и к чему был тот разговор про Агату Кристи, и её мужа, что был младше на сколько лет? На пятнадцать?

— Для археолога прекрасная разница. Чем жена старше, тем ему интереснее. Это его слова, не мои. И хоть на самом деле ни хера ты не понял, Моцарт, будем считать да, к этому. И мой нервный смех при его матери был потому, что всё должно было сложиться именно так, нравится тебе это или нет. Он твой брат. И особого выбора у меня не было.

— Бедняжка! Ну просто раба любви и заложница своего дара. Сама приехала, сама соблазнила. Только что вспоминал себя в его возрасте. Я бы тоже не отказался, будь ты и на двадцать лет старше. Так что это у Антона выбора не было, не у тебя.

— Так ты и не отказался. В его возрасте. С тобой я поступила точно так же. Сама пришла. Сама отдалась. Не соблазнила. Просто ещё не умела. Но уговорила. Только не смей сказать, что ты сожалеешь.

— Нет, я не сожалею, — усмехнулся я. — Но больше я таких ошибок не повторяю. Не позволяю уговорить себя дерзким настойчивым девочкам.

Она засмеялась и шлёпнула меня по заднице.

— Да ты кремень!

— Ну что есть, то есть, — улыбнулся я. — А ты была права.

— Я всегда права, Моцарт.

— Нет, чёрт побери! Не всегда, Эля, — и я бы мог ей доказать, но сейчас не хотел спорить. Сейчас я хотел чего-то совершенно противоположного. Поделиться. Даже покаяться. — Я не зря чувствовал себя виноватым, что так вышло с Настей.

— Ты был у неё в монастыре? Когда? — удивилась она, а потом вдруг сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. — Чёрт побери! — выдавила она сквозь зубы.

Я удивился, что она не знает. Обычно дверь мне не успевает открыть, как уже задаёт вопросы. Хотя нет, раньше с порога мы начинали совсем не с этого, а уже потом переходили к вопросам.

— Вчера. Да что опять не так, Эль? — не понимал я что происходит. — Ты не можешь знать всего.

— Не могу, ты прав, — кивнула она, выдохнула, посмотрела на ладони с отметинами от ногтей. — Так что сказала тебе бывшая Настя, а ныне сестра Аглая?

И то, с каким пренебрежением она произнесла это «так что?» вдруг открыло мне глаза. Но не на то, что с ней происходит сейчас, а на то, что было семнадцать лет назад.

— Ты знала, да? — резко развернулся я. — Знала, что она не сама сбежала? Знала про кольцо? Моё кольцо, что её попросили украсть, а потом одели на палку и специально им били перед тем как выкинуть у ментовки, чтобы остались синяки и не было сомнений, что это я её избил, когда она напишет заявление? Всё это время ты знала, как сильно я ошибался, и молчала? Потому что я понятия не имел про эти синяки и про то, что её заставили дать показания против меня. Обвинение мне так и не предъявили. Дело придержали, видимо, до лучших времён, и меня с материалами не знакомили.

— Конечно, тебя не ознакомили, иначе ты бы сразу догадался чьих рук это дело. И да, я знала, Сергей, — посмотрела на меня Целестина в упор. — Знала уже тогда, но не потому, что у меня чёртов дар, или я была в этом замешана, а потому, что это я отвезла её в монастырь. И я тоже чувствую себя виноватой, что не помогла ей, не защитила, не подумала, что её могут использовать против тебя, и какую цену она за это заплатит, — она выдохнула, согнувшись, словно внутри у неё всё болело. Пару секунд так простояла, переводя дыхание, а потом медленно разогнулась. — Увы, есть вещи, которые нам на роду написаны. И что ни делай, их не избежать. Это был её путь. Он привёл её к Богу. И дал ей всё: успокоение, прощение, очищение. Но у каждого он свой. А куда ведёт — нам не дано знать.

— Хочешь сказать, я не смог бы спасти свою жену, что бы ни сделал?

— Не смог бы. И я тысячу раз тебе об этом говорила.

— И я не спас эту девочку. Хотя думал, что спасу.

— Ты спас! Ты забрал её у Давыда, где её насиловали все, кому не лень и использовали как прислугу. Ты привёз её в свой дом и пытался защитить.

— А она всё время пыталась сбежать.

— Потому что видела в тебе то же зло. Ту же силу и ярость. Видела тебя в крови, когда ты всех перемудошил в том Давыдовском притоне, а её забрал как трофей. Она не ждала от тебя добра, потому что считала таким же, как они. Потому и хотела сбежать.

— И однажды у неё получилось. По крайней мере все эти годы я думал именно так, что она сбежала. И вернулась к Давыду.

— Давыд был с ней добр, по-своему. И он был далеко не дурак, каким любил выставлять его Лука. Он был умным и хитрым, ты не хуже меня это знаешь. И он не зря был ласков с этой девочкой.

— Был уверен, что я её спасу, как ёбаный освободитель?

Элька лишь развела руками.

— И она поверила, когда Давыд попросил её принести кольцо. А в итоге безжалостно, бесчеловечно наказал девчонку за предательство и заодно решил таким образом избавиться от тебя.

— Дохлый я был ему не нужен, — кивнул я, теперь осознавая, что моя ярость была ему понятна: я мстил за жену. Но ещё он знал, что её не убивал: его подставили. И приберёг эту информацию. — Думал, что меня посадят? А потом он купит мне свободу, сдав своих головорезов, что на самом деле и позабавились с девчонкой, я пойму свою ошибку, объединюсь с ним и пойду войной на Луку?

— Сейчас никто не ответит тебе на этот вопрос. Может, всё было именно так. Может, иначе. Не думаю, что это важно. Но, думаю, да, он был уверен, что сработает. Это был его шанс. Он знал: всё, что девчонка тебе расскажет, ты используешь против него. И решил сделать то же самое.

Я выдохнул. Да, блядь. Да! Сначала я забрал девочку просто потому, что ей некуда было идти. Но не использовать то, что она знала, живя у Давыда, тоже не мог. Шла война. А на войне все средства хороши. И это тоже был мой шанс. Но, может, поэтому я и не смог до неё достучаться. Именно поэтому ей так досталось. Из-за меня.

— Увы, Акела промахнулся. Но и Давыд просчитался. Поэтому он мёртв, а я всё ещё жив.

— И сколько ты ни прятался за своей злостью, сколько ни пытался себя убедить, что девчонка была лживой потаскушкой, которая продала тебя ментам, так же, как тебе продала Давыда, ты так и не смог себе простить, что допустил то, что с ней произошло. Но теперь ты знаешь правду. Ты сам к ней пришёл. Так, может, пришло время отпустить, Сергей?

— Считаешь? — прищурился я, глядя в её чёрный бесовской глаз. — Уже? Считаешь, пришло время собирать камни?

— Я не отвечу тебе на этот вопрос, Моцарт, — прекрасно поняла она, что я имел в виду свою жизнь. — И не переживай из-за Давыда. Так или иначе ты бы его всё равно убил.

— Эля, — укоризненно покачал я головой. Что это опять было? То самое, написанное на роду, что нельзя изменить?

Она примиряюще подняла руки.

— Я сама расскажу Женьке про Настю и монастырь.

— Думаешь, я не смогу? — удивился я. И то, как она отвела глаза мне снова не понравилось.

— Тебе придётся уехать.

— Куда? Когда?!

— Сергей! — недовольно дёрнула она головой. — Иди! С Марго тебе надо поговорить наедине. Она там, — показала она пальцем в сторону маленькой часовни, за которой было собачье кладбище.

— Зачем же ты?..

— Отпустила Антона в замок? Ему не стоит говорить сейчас.

И бесполезно было спрашивать: что говорить?

Она усмехнулась, но больше не добавила ни слова и ушла к пруду, где резвились собаки.

Антону и правда не стоило знать то, что рассказала об отце Марго. Пока.

Да и я выслушал её без особого восторга.

И без особого желания бросал в чемодан вещи. Но ехать надо, иначе потом будет поздно.

— А долго тебя не будет? — помогала Женька: отгоняла Перси, что считал мои сборы игрой и норовил вытащить сложенное из чемодана. — У нас же свадьба. И последняя репетиция к ней. И…

— Нет, я не передумал жениться, не переживай, — погладил я её по щеке. — И ты думай о хорошем, об учёбе, например. Когда тебе на занятия?

— Через день, первого сентября, — вздохнула она. — А свадьба десятого.

— Уже десятого?! Может, и правда сбежать? — задумчиво поскрёб я затылок.

— Моцарт! — забрала она у Перси свитер, что тот уже утянул под шумок, и, аккуратно свернув, уложила обратно. — Если ты не вернёшься вовремя, я буду считать это позорной капитуляцией. И нарушением договора.

— Договорились, — подмигнул я. — Забыл, что там за это полагается? А, вспомнил! Я же его уже нарушил. Обещал до свадьбы ни-ни, а сам. Сволочь!

— Стыдись! — Женька усмехнулась, а потом скорбно вздохнула и села рядом с чемоданом, опустив плечи. — Я буду скучать.

— Я тоже, — кинул я ещё один свитер, захлопнул крышку и сел перед ней на колени. — Малыш, ответственно заявляю: в Лондоне безопасно. Тебе не о чем волноваться. К тому же я буду не один, Бринн за мной присмотрит.

— Не успокаивай меня. Я всё равно буду скучать.

— И не пытался. Я тоже буду скучать.

— Пора? — вздохнула она, когда я посмотрел на часы.

— Пора, — защёлкнул замки, сбил шифр, встал. И как ни рвался её поцеловать — нет, я сделаю это в прихожей, где у меня уже не будет путей к отступлению.

Она смотрела как я натягиваю пальто. В очередной раз проверяю документы, кредитки. И, остановила за руку, когда я взялся за ручку чемодана.

— У тебя с собой запрещённый груз, — улыбнулась она.

— Ах ты жопа разбойничья! — ругался я, пока возился с шифром. — Ай-яй-яй! Перси! — качал я головой, вытаскивая безобразника из чемодана.

— Он тоже хочет с тобой, — проводила она глазами сбегающего пса.

— Иди сюда, — всё же привлёк я её к себе. — Ты не заметишь, как быстро я вернусь, обещаю, — я потянулся к её губам, но она неожиданно отстранилась.

— Так у нас уже отношения? Уже роман? Или всё ещё нет?

— А что? — подозрительно прищурился я.

— Хотелось бы внести ясность: мне ещё можно с кем-нибудь встречаться или на этом уже табу?

— Конечно, тебе можно встречаться, но только с тем, чья жизнь тебе не дорога, — улыбнулся я.

— Тиран! — скривилась она.

— За тобой будет присматривать Иван. Без него никуда. Ты поняла?

— Я воль, мой генерал! — вытянулась она по струнке и отдала честь.

Засранка! Ну и какие теперь поцелуи! Я подхватил чемодан и покатил к двери.

— А если я буду встречаться с Иваном? — шла она следом.

Я резко затормозил и развернулся:

— Нет.

— Немножко, — невинно моргала она ресницами. — Он же теперь будет всё время рядом. И он симпатичный. И пусть, конечно, не Антон, но что если…

— Нет! — повторил я.

— Ну почему-у-у?

— Потому что ты встречаешься со мной. Да, чёрт побери, у нас отношения! Ты выходишь за меня замуж. И это больше не обсуждается. Довольна? — всё же вырвала она официальное подтверждение.

Но не успокоилась.

— Что даже один, хотя бы маленький поцелуйчик нельзя? — просяще приподняла она бровки.

Или не просяще? Что-то как-то нехорошо закопошилось в груди. Что-то уж больно она настойчива. Она… сомневается? Сейчас, когда я уже всё решил и как никогда близок к тому, чтобы признаться, что люблю эту вредную жопку. Когда мы переспали, чёрт возьми! И это было охуенно. Или это обычное волненье перед свадьбой? Она всё ещё считает её не настоящей?

Я посмотрел на неё пристально.

— Детка, я давал тебе возможность, свободу выбора и простор для любых манёвров. И кое-что при всём моём желании, мы уже не отмотаем назад. Но, знаешь, сейчас я даже рад, что улетаю. У тебя как раз будет время подумать, — я привлёк её к себе. — Мне жаль, что отъезд вышел таким поспешным и мы толком не поговорили. Я знаю, у тебя полно ко мне вопросов. И мне есть что тебе сказать. Но мы не отменяем этот разговор, просто отложим его немного. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она.

— Только не торопись с выводами, что бы ни сказал тебе твой дядя Ильдар.

— Я постараюсь, — вздохнула она.

Чёрт! Так я и думал. Хоть переноси поездку и иди лично тряси гада. Но и трясти его сейчас никак нельзя. И поездку перенести — никак.

— Иди ко мне.

Её шея привычно выгнулась под моей рукой. Жар губ затуманил разум.

Давно уже я не чувствовал, как это невыносимо — расставаться. И очень давно не испытывал страха оставить женщину, даже ненадолго. Но я подавил чёртов страх. Разорвал поцелуй. Убрал руки.

— Может, проводить тебя до аэропорта? — стиснула она на груди кофточку.

Я покачал головой. И открыл дверь.

Может, это и правда было лишним: долгие проводы — лишние слёзы. Но у меня была куда более прозаичная причина не брать Женьку в аэропорт.

Особо ни времени, ни выбора места не было, поэтому в забегаловке у зала вылета я назначил встречу её сестре. Отправил Антона проходить досмотр, вручил ему карту доступа в ВИП-зал, а сам пошёл в кафе.

Александра Барановская явилась ровно в срок.

И первое, что сделала, присев за угловой столик в довольно людном заведении — поставила передо мной нарядную продолговатую коробочку, украшенную подарочным бантом.

У меня не было времени гадать, поэтому я просто открыл.

Но я мог бы гадать вечность и всё равно бы не угадал.

На мягкой бархатной подкладке лежал тест на беременность — пластиковый футляр с двумя окошками, в одном из которых стоял жирный красный «плюс».

Я усмехнулся.

— Поздравляю! И чего ты хочешь от меня?

— Ничего особенного, просто ставлю в известность, что это твой ребёнок, — откинулась Александра к спинке стула и кокетливо сложила ногу на ногу.

— Архисмешно, — посмотрел я на весь из себя положительный тест. — И так же тупо. Твой обман вскроется, едва эмбриону будет несколько недель. Шесть, кажется. На таком сроке уже можно сделать тест ДНК и определить отцовство.

Никогда не думал, что женский трёп в бухгалтерии может быть полезен. Но без него, я бы точно не знал такие тонкости.

— А ты уверен, что не можешь быть его отцом? — нежно накрыла она мою руку ладонью.

— А у тебя другая информация? — кивнул я официантке, поставившей перед нами чайник зелёного чая, две чашки, и поднял на Александру глаза. — Руку, убери. Пожалуйста.

Она пожала плечиком, но послушалась.

— Считай сам. Спонтанный секс у нас был третьего августа. Если учесть, что у меня была овуляция, то сейчас нашему малышу уже три полных недели.

Я устало вздохнул и закрыл коробочку.

— Защищённый секс, Александра. Защищённый.

— Не совсем. Ну чисто гипотетически. Что, если я видела с балкона как ты приехал? Если не просто так стала плакать недалеко от твоего кабинета. Ведь это я тебя поцеловала, я инициировала всё, что было потом. Я сидела на унитазе, поэтому презерватив ты выбросил в мусорное ведро, а не спустил в канализацию, как сделал в гостинице. И ты ушёл. А он, — наклонилась она к столу и постучала ноготком по коробочке, — остался.

— Чисто гипотетически? — приподнял я одну бровь.

— Смотри-ка, даже великий Моцарт, который знает всё, засомневался, — видимо решила она, что липкий холодок пополз у меня по позвоночнику. Скажем так: на какую-то долю секунду я и правда, засомневался, но не дольше. — А моему мужу хватит и меньшего: просто сказать, что этот ребёнок — твой. Как думаешь, оставшихся трёх недель ему хватит, чтобы испортить тебе жизнь?

— И что потом? — Я потянулся к чайнику. Возможно, я не силён в акушерских тонкостях, но пытаться играть со мной в такие игры, как минимум, глупо, а, как максимум, опасно. Особенно угрожать. Я пододвинул ей чай. — Значит, это мой ребёнок? Хочешь, чтобы я его признал? Дал своё имя?

— А почему нет? — подняла она чашку, игриво оттопырив мизинчик.

— Ну что ж… — Я широко улыбнулся. — С радостью! И признаю. И выращу. И воспитаю. И научу всему, что знаю сам. И даже отдам ресторан, когда он или она подрастёт.

— Правда? — хмыкнула она недоверчиво.

— Конечно. Только тебе не советую кричать о своём интересном положении на всех углах. А то, знаешь, последняя женщина, что была от меня беременна, получила две пули в живот на крыльце того самого ресторана. И умерла совсем не гипотетически.

Она побледнела. И поставила чашку обратно на блюдце.

Я равнодушно отхлебнул чай. И, без преувеличений, мог бы играть в этот пинг-понг бесконечно, но, сейчас у меня просто не было на него времени.

— Я спрашиваю ещё раз. Чего ты хочешь, женщина? Я даже не буду узнавать у какой из подруг ты это взяла, — убрал я коробку в карман, — потому что имитировать беременность — самое глупое и недальновидное из того, что ты могла бы сделать. Но я хочу знать, какого чёрта сейчас ты колупаешь мне мозги?

— Я пришла тебя предупредить, Моцарт, — скривилась она презрительно, — что, если ты обидишь мою сестру, я устрою тебе такой гей-парад с тротилом и шахидками, что мало тебе не покажется. Думаю, Женьке, в отличие от моего непонятливого мужа, хватит пары минут, чтобы собрать свои вещички и уйти от тебя, едва она узнает, что я беременна от тебя. Она была в той гостинице. Она сомневаться не будет. И вся твоя задумка со свадьбой рухнет.

Ох уж, эти высокие сестринские отношения! Нет бы спокойно посидеть с кьянти и зелёным горошком, или ладно, хоть с этим сраным зелёным чаем, нет, обязательно угрожать партизанской войной. Но спасибо, милая, за шикарную подсказку: теперь я точно знаю, как при случае подвесить твоего мужа за яйки.

— Так вот как ты собралась защитить сестру, — понимающе кивнул я. — Она и правда будет хлопать в ладоши от радости как повезло ей с тобой. Не пойму только зачем ей такие веские причины, чтобы уйти от меня. Я её насильно не держу.

— Ты — нет. А девчонка втрескалась. Сама она не уйдёт. Так и будет преданно заглядывать тебе в глаза как собачонка, ждать, верность тебе хранить, пока ты где-то по гостиницам триппер на хер будешь наматываешь. Делишки обстряпывать у неё за спиной. И пользоваться её наивностью и неопытностью.

— А я, значит, пользуюсь?

— Ой, прекрати, а! — скривилась она. — Мудак ты, Моцарт! Знал же, что она влюбится. Много ли нам, дурам, надо. Немного ласки, немного заботы, поцеловать покрепче, хер из штанов достать потолще, и всё: она ради тебя и к тигру в клетку, и в избу горящую, и коня на скаку.

— И зачем же это мне?

— Ты мне скажи, — хмыкнула она. — Зачем она тебе теперь? Сагитову на хвост ты уже наступил, чтобы он в кресло прокурора не влез вместо твоей Артюховой. Так боялся, что тебя посадят, даже прокуроршу свою поставил? И что теперь? В Думу? В Парламент? В Дворянское собрание? В тот узкий круг, куда ни деньгами, ни наглостью не пролезешь, только имея надёжные связи и исключительные преференции?

— Вот, вот, узкий круг — это как раз про меня. Тебе ли не знать, — растянул я губы в гаденькую улыбочку. — Но так и быть, я скажу тебе зачем мне Женька. За одну небольшую услугу. Прощение за то, как ты скакала на мне, уже после того, как я сделал твоей сестре предложение, вымаливай у неё сама. Раз уж ты это инициировала, как я только что узнал. Ваши с ней отношения меня больше не касаются. Окей, Александра Игоревна? — я отхлебнул чай и посмотрел на часы. Ещё несколько минут есть.

— Окей, Сергей Анатольевич, — усмехнулась она. Переждала, пока затихнет объявление диктора, самодовольно постукивая ноготком по чашке.

— А теперь слушай, — припечатал я ладони к столу, давая понять, что на этом смехуёчки закончились.

— Если бы я не забрал Женьку и вовремя не наступил Сагитову на хвост, твои родители влипли бы в такие неприятности, что остался бы у девчонки, кроме тебя, только добрый дядя крёстный из близких. И угадай, в качестве кого пригодилась бы ему твоя сестрёнка? Показать тебе кое-что?

Я достал телефон. Нашёл нужное видео. Убрал звук и развернул к ней экран.

Она пару секунд всматривалась.

— Это что, бордель?

Я кивнул. А потом глаза её полезли на лоб.

— Эта девочка хотя бы совершеннолетняя?

— Это не моё заведение и не мои проблемы, — выключил я телефон. — Но ты знаешь, что дальше лучший друг вашего папеньки говорит этой малолетке? Я буду звать тебя Солнышко, а ты меня — дядя Ильдар. Ножки пошире раздвинь и, когда будет больно, кричи: не надо, дядя Ильдар! — процитировал я.

Я убрал телефон в карман, глядя как с её лица сползает дешёвый пафос как краска.

— Грязный урод! Он хотел подставить моих родителей, чтобы Женьку?.. — она ошарашено покачала головой. — Ты знаешь о каких неприятностях речь?

Я взмахнул руками как фокусник в цирке. Але оп!

— Я, может, и не Ванга, но я Моцарт, милая. Так что, сиди и не тявкай. И я скажу тебе ещё кое-что. Слушай внимательно, — подозвал я пальцем, чтобы она наклонилась. — В мои планы входило её только защитить и присмотреть, пока всё не уляжется, влюблять в себя я никого не собирался. И не думал, что она станет для меня кем-то особенным. Думал, даже до свадьбы не дойдёт, уже то, что она моя невеста убережёт её от любых посягательств. Но сейчас всё иначе. А теперь читай по губам, — я сам нагнулся к ней ближе. — Я люблю её. И обидеть не позволю никому. Даже себе, не то, что тебе. Убью за неё, не дрогнув. Так что подотрись, Александра Игоревна, этими лозунгами в защиту сестры, что ты тут развесила. Мы на одной стороне, если ты и правда заботишься о сестре. Но этот тест я засуну тебе в глотку через задницу, если ещё раз о нём услышу.

Я встал, громко отодвинув стул. Достал и бросил на стол деньги.

— Счастливо оставаться!

— Сергей! — подскочила она и побежала следом. — Подожди!

— Что ещё? — развернулся я, выйдя из кафе.

— Помоги мне с разводом, — Александра неуверенно сглотнула. — Пожалуйста.

— Зачем тебе развод? И, — я предостерегающе поднял палец, — не вздумай врать. Я не бойскаут, бескорыстно старушек через дорогу не перевожу. А ты сразу начала разговор неправильно. Угрожать мне — позиция заведомо проигрышная. И это Женьке ты можешь рассказывать, что тебя заставили и мужа ты не любишь. Но мы-то взрослые люди, понимаем, что не только на любви держатся браки. Что это ты шлюхаешься, а Барановский терпит, а не наоборот. И он обеспечивает тебе безбедную жизнь, — осмотрел я её критически. Не на последние деньги она была одета. Как хорошая машина — полный фарш: от обуви до украшений. — Так что не ты здесь пострадавшая сторона.

— Давай без мужской солидарности, а, Моцарт? — передёрнула она плечиками.

— Это почему же нет? — усмехнулся я. — Ты только что шантажировала меня чужим ребёнком. И грозилась натравить на меня мужа из сестринской солидарности. Так чем моя хуже?

— Тем, что ты мужик, а он — нет. И мне нужен этот развод!

— Потому что… — подсказал я.

— Потому что это его ребёнок, — нехотя прошипела она.

— Не вижу логики.

— Он заберёт его. Признает меня невменяемой, или докажет, что я опасна, или ещё что-нибудь придумает, когда узнает. А если я разведусь до того — не сможет.

Конечно, сможет. Но вслух я этого не сказал.

— И зачем это мне? — небрежно бросил через плечо, направляясь к выходу на посадку.

— Сергей! — она вцепилась в рукав, но правильно оценив мой взгляд, поспешно убрала руки. — Я знаю, что ты не возьмёшь деньги, но я могу быть тебе полезна.

Я усмехнулся.

— Нет, ты — не можешь. Мне ничего от тебя не нужно, Александра. Больше ничего. — Я смотрел как выражение мольбы на её лице сменилось отчаянием. Но прежде, чем она надумала упасть на колени, поймал за руку. — Я подумаю.

Пересёк условную границу, куда провожающим вход запрещён, подал паспорт, посадочный талон, и обернулся, прежде чем пройти дальше.

Уже подумал.

— Номер двенадцать двадцать один. В «MOZARTе». Я отдам нужные распоряжения. Можешь заселяться в любой день. Разберусь, когда приеду.

Она отчаянно закивала и, молитвенно сложив руки на груди, прошептала «Спасибо!»

Я покачал головой и прошёл в зону досмотра.

О чём только думает эта женщина? Нормальный он мужик, Барановский. Ну, мягковат с ней, многовато прощает, но кто из нас без греха. Жила бы да радовалась. А она творит всякую хуйню, ещё и чужими руками свои проблемы пытается решать. Но пусть теперь пеняет на себя.

Всё же до Женьки её сестре далеко.

До Женьки всем далеко. Я тоскливо вздохнул и по длинной трубе пошёл в самолёт.

— Ну, Антоха, чего ты ждёшь от встречи с отцом? — поднял я бокал шампанского, что разнесли по салону бизнес-класса.

Бринн задумался. Взъерошил волосы. Выдохнул.

— Не знаю. Правды?

— Ну тогда за правду, — легонько стукнул я по его бокалу. Как знать, может, Антония она расстроит не настолько сильно, как мне кажется.

— А ты? — скривился он, проглотив колючий игристый напиток.

— Чтоб он сдох.

— В каком смысле? — округлил Антон глаза.

— В самом прямом, мой мальчик, — я вздохнул. — Знаешь, в детстве я хотел стать знаменитым дирижёром. Потом мечтал завести семью и детей с любимой девушкой. Затем — просто жить как нормальный честный человек. Но никогда я не мечтал просыпаться ночами от ужаса, видя лица тех, кого нет в живых по моей вине. Не хотел жить в вечном страхе за тех, кто мне дорог. Но именно это и есть теперь моя жизнь. И пусть не отец выбрал для меня дорогу, по которой я пошёл — я сам её выбрал. Он сделал всё для того, чтобы однажды я прилетел в Лондон и привёз ему вот это.

Я достал из кармана пожелтевший от времени сложенный вчетверо обычный тетрадный лист в клетку. Развернул и протянул Антону.

— Знаешь, что это?

— ДА-РА-ГО-Й ПА-ПА. ПИЕЖЗ К НА, — разбирал Антон мои детские каракули с неправильно написанными буквами.

— Ты не туда смотришь. Под ними, — подсказал я.

Он пару секунд раздумывал, всматриваясь.

— Инвентарные номера? — с недоумением посмотрел на меня.

— А знаешь, почему ты в курсе что это? Почему я, блядь, в курсе?

— Твоя мать тоже работала с музейными экспонатами? — удивился он.

— Она работала в музее.

— А моя… — он осёкся под моим взглядом. — Ну да, об этом ты тоже в курсе.

— А ты знаешь почему твоя уволилась, сменила фамилию и сбежала? Что она для него украла?

— Украла?! — Антон сглотнул, посмотрев на меня с недоверием, а потом ткнул пальцем в один из номеров. — Думаю, вот это. Я уже видел эти цифры.

— Точно? — удивился я.

— У меня фотографическая память, — с интонацией «обижаешь!» сказал Антон. — Но я понятия не имею что это.

— Имеешь. Я показал на букву «Н» перед цифрами.

— Чёрт! Нумизматика? — удивился он и вдруг уставился на меня как обосравшийся кот. — Погоди. Номера написала твоя мать? Значит, моя украла для него то, что внесла в этот список твоя? Вот же с-с-с…

— С-сатана? — усмехнулся я.

— Сука! — он сглотнул, залпом допил шампанское. — Сорри! Плиз! — махнул стюардессе Российских авиалиний.

— Повторить? — переспросила она на чистом русском, приятно улыбнувшись.

— Боюсь, всё не так просто, — свернул я лист и убрал обратно в карман, когда девушка кивнула и ушла.

— Но, если этот список у него уже был, — почесал затылок Антон. — Если он уже дал его моей матери, то зачем ты везёшь ему эту бумажку?

— Потому что это была просьба моей матери. Последняя. Единственная. Она никогда не верила, что он умер. И я думал дело в раке мозга, но, чёрт побери, она оказалась права: этот дырявый гандон ещё жив, — задумчиво поскрёб я щёку. — Возможно, и с твоей что-то пошло не так. Иначе его не устроил бы всего один предмет, раз в списке их семь. И он бы снова не исчез. Но либо за двадцать лет всё изменилось. Либо…

Меня вдруг осенило. И не меня одного:

— Его спугнули? Или, наоборот, он получил именно то, что хотел? — звучал голос Антона откуда-то издалека, пока он меня не толкнул. — Сергей! Ты знаешь, что? Почему…

— Потому что я идиот, — ударился я затылком о подголовник. — Я же хотел сделать то же самое.

— Что сделать?

Я снова стукнулся о подголовник и обернулся назад в проход.

— Блядь! Разверните самолёт. На хуй мне нужен этот старый идиот. Пусть он уже сдохнет и всё.

— Кабина там, — показал Антон вперёд, откуда как раз пришла стюардесса с двумя бокалами шампанского для нас.

— Да знаю я! — отмахнулся я от этого умника. — Просто невыносимо хочу домой, а мы от него всё дальше.

— Значит, ты возьмёшь билет на первый же рейс обратно и вернёшься. А я останусь, и не уеду, пока он мне всё не расскажет.

— Так неймётся разочароваться? — усмехнулся я.

— Я, может, и выгляжу, как восторженный щенок, — рассматривал Бринн пузырьки в бокале, — но не настолько наивен. Я всё прекрасно понимаю, что появился на свет не по большой взаимной любви. Что мать его любила, а он её использовал. Но я слышал, в жизни нет совершенства, так бывает, — хмыкнул он. — Вот я, например, люблю Женьку, а она любит тебя.

— Подожди! Подожди, подожди, — развернулся я, чтобы на него посмотреть. — Ты сказал Женьку?

— Ну я мог бы сказать Эльку, но это мало бы что изменило. Она тоже любит тебя. Но я люблю Женьку.

— Пиздец, товарищи! — вернулся я очередной раз долбануться о подголовник. — А я-то думал моя самая большая проблема с тобой: как-то сказать, что Марго искала сына Давыда, когда случайно нашла тебя. А оказывается, у тебя тоже есть чем поделиться. Так, девушка, больше ему не наливайте! — обратился я в пустой проход якобы к стюардессе.

— Да я и не пил, — показал он полный бокал.

— Тем хуже для тебя!

— Не парься, Моцарт, — вздохнул он. — Тебе это ничем не грозит. А Женьке тем более. Насильно мил не будешь. Но я честно хотел подождать пока вы разведётесь и попытать счастья.

— Ой, дура-а-ак! — покачал я головой. — Кто ж так делает-то, Антоха? Ты мужик или как? За своё надо драться. А с тем, кто сильнее — особенно. За то, что тебе дорого, нужно стоять горой. А не ждать, когда тебе, может быть, уступят. Женское сердце вещь переменчивая, — я невольно вздохнул. — Оно с тем, кто для неё герой.

— Это не твой случай.

— Пфф, много ты обо мне знаешь, — фыркнул я. — И я, Тоха, не могу не париться. Посмотри на Марго. Посмотри на Сагитова. Одна всю жизнь любила мужика, которому была на хуй не нужна. Убила ради него. И что, счастлива она? Как думаешь, о чём она больше всего теперь жалеет?

— Что сама не послала его на хуй?

— Может быть, — я пожал плечами, хотя подумал: «Если бы!», посмотрел на бокал и осушил его до дна.

Антоха, глядя на меня, сделал то же самое.

— А ты говоришь: не парься! — выдохнул я.

— А Сагитов тут при чём?

— При том, что любил Марго. И вот как ты, всё ходил в друзьях, на вторых ролях, в группе поддержки. Когда всё хорошо, она и не вспоминает про него, у неё Лука, у неё великая любовь. Но чуть что не так, Марго к Ильдарчику: помоги, спаси, выручи. Он и рад. День ночь, женат не женат — одинаково. А женщины любят сильных и упрямых, а не жалких и безотказных.

— Поэтому он тебя так ненавидит, что ты сын того, кто забрал у него любовь всей его жизни? Потому, что ты похож на отца?

— О, нет! Боюсь, всё куда сложнее, Тоха. Это уже никак не связано ни с Марго, ни с отцом. Просто я стал силой, что представляет угрозу для той силы, на которую работает он. Пока я сижу в своём ресторане и приглядываю за порядком в городе — это одно. А когда начинаю устанавливать свои порядки — ставлю нужных мне прокуроров, потрошу их денежные кормушки, да ещё лезу куда не следует, тем, кто с той стороны, это очень не нравится.

— А зачем ты туда лезешь, Моцарт?

Я пожал плечами.

— А зачем штурмуют Эверест? Идут к Северному полюсу? Совершают кругосветные плавания? Чтобы доказать: могу.

— Странный ты, Моцарт. Разве правильный ответ не деньги, слава, власть?

— Это мишура, Тоха. Всё это мишура.

— А любовь?

Я нажал на кнопку управления креслом, откинул назад сиденье и закрыл глаза.

— Обратно полетим Эмиратами, Люфтганзой или Катаром. Всё же хуйня в наших самолётах, а не бизнес-класс.

— Ты же сказал вернёшься один.

— А ты сказал, что любишь мою невесту, и я до сих пор не съездил тебе по роже, — натянул я на глаза маску для сна.

И почти заснул, когда он вдруг спросил:

— Значит, сына Давыда Марго так и не нашла?

— Нет, но он должен быть постарше тебя. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, когда… — я замер. Открыл глаза. Вот сукин сын! А потом сладко зевнул, устраиваясь поудобнее: — Ну ты знаешь.

— Значит, сейчас ему… тридцать два — тридцать три?

— Угу. Тридцать три.

— А он похож на отца? И зачем его искать? Он опасен?

— Тоха, отвали, — я подсунул под голову подушку и отвернулся. Мне уже виделись такие сладкие картинки того, как я вернусь. — Это в любом случае не твоя забота. Твоя — выкинуть из башки любые мысли про Женьку. Потому что я её всё равно не отдам. Никому.

Он тоже заскрипел креслом, устраиваясь удобнее, и, когда перестал возиться, я добавил:

— Любовь, Тоха, она сильнее всего. Для неё нет слов «могу» или «не могу». За неё или идут до конца, или молчат до конца. Запомни это.