Глава 15

– Бесполезна, значит?! Тоже мне великий колдун! – вслух фыркаю я и запоздало раздражаюсь, вспомнив слова мужчины о его невесте и о том, что от меня никакого толку.

Мы с Ягодкой покинули зимнее сердце леса и медленно двигаемся по его ноябрьской части. Моя лошадка не торопится, а я не подгоняю, чувствуя, как портится настроение с каждым шагом, когда я всё больше удаляюсь от заснеженных границ. Отмахиваюсь от назойливого шёпота в голове, убеждающего меня как можно быстрее отправиться домой. Вздрагиваю, когда мне на плечо падает шишка, отскакивает и оказывается у копыт лошади. Вскидываю взгляд, замечая растерянную белку, озирающуюся вокруг. Спрыгиваю на землю, чтобы поднять обронённое.

– Вот и пусть ждёт свою невесту! Бедная девушка… никто не захочет такого ворчуна в женихи, – кладу шишку на ближайшую ветку и продолжаю жаловаться Ягодке на колдуна. Говорю нарочито громко, будто надеясь, что он услышит мои нелепые оскорбления.

Белка хватает добычу и стремительно бросается вверх по стволу, я оценивающе рассматриваю небо. Я слишком сильно задержалась. Солнце уже окрашивает серые облака в оранжевые и красные оттенки. А здесь, в лесу, среди голых деревьев собирается сумрак. Беру лошадь под уздцы и иду дальше пешком, упрямо переставляю ноги, злясь на свою жалость к колдуну. На глупое беспокойство, которое нельзя испытывать к таким бессмертным существам, как он. Тем более он ясно дал понять, что и не колдун вовсе, а значит, кто-то в разы опаснее, более могущественный, чем любой смертный.

Однако он признал, что слаб уже давно. Однажды он совсем ослабнет? Оборвётся ли тогда его жизнь? А что будет с лесом? Исчезнет ли последний снег?

С каждым шагом в голове появляется всё больше вопросов, которые породил колдун. Вопросов, ответы на которые я вряд ли найду за пределами этого леса. Я никогда не задумывалась, что история двенадцати месяцев, а особенно Ноября и Декабря, может быть совсем другой. Какая же она на самом деле?

Ягодка всхрапывает, нервно дёргает головой, отвлекая меня от навязчивых мыслей. Впервые лошадка начинает нервничать, пятится, а я сильнее пальцами вцепляюсь в поводья, боясь, что она сорвётся и убежит. Дважды я въезжала в лес и один раз его покидала, но Ягодка не выказывала никакого беспокойства, а теперь она пятится обратно в сторону снежной поляны. В ней столько силы, что я скольжу вслед за лошадью по полусгнившей листве, хоть и упираюсь пятками. Непроизвольно заражаюсь её страхом и верчу головой, вглядываясь в окружающие тени. Напряжённо прислушиваюсь к повисшей неестественной тишине, но собственное дыхание кажется мне почти оглушающим. Замечаю блеск множества глаз в кустах со всех сторон. Не раздумывая, снимаю лук с седла, но не успеваю взять колчан. Резко разворачиваюсь, ощутив чьё-то приближение. Не глядя, бью тварь луком, и хищник с визгом отскакивает на пару метров.

Лиса.

Ещё одного хищника Ягодка пинает копытом. Вновь раздаётся визг и скулёж. Вытаскиваю из колчана стрелу, натягиваю лук, наставляя на врагов. Животные теперь приближаются медленнее, выжидают удобный момент для нападения. От страха моё дыхание ускоряется, спиной я прижимаюсь к боку лошади, пытаясь подсчитать окружающих нас зверей. Их около пятнадцати. Все лисы, но странные, чуть больше привычных, тех, что я видела в лесу у дома. Эти тоже рыжие, но морды и грудь покрыты чёрным мехом, а глаза светятся будто янтарные. Какие-то не живые, почти бесовские. Обычно лисы убегают при виде людей, пугаются, а эти, наоборот, окружают нас, явно намереваясь напасть. Горбятся, угрожающе скалятся и даже рычат, пригибаясь к земле.

Три лисы нападают одновременно, две кидаются к Ягодке, одна – ко мне. Я отпускаю тетиву, чтобы защитить лошадь, стрела попадает лисе в плечо, и та взвизгивает, убегая подальше. Второй лисе достаётся от копыт лошади, а третья проскальзывает у самой земли и впивается зубами в мой сапог. Резко дёргает, и я вскрикиваю больше от испуга, чем от боли. Неловко падаю на влажную землю, так ударяюсь плечом и подбородком, что зубы начинают ныть. Лисы тявкают и скалятся, ещё одна набрасывается на Ягодку, ранит её бедро, и я с трудом откатываюсь в сторону, чтобы не попасть под копыта собственной лошади. Та, обезумевшая, устремляется вперёд, распугивает хищников, резко меняет направление, избегая лисьих зубов, и под мой вопль убегает в сторону заснеженной части леса. Не меньше пяти хищников бросаются за Ягодкой.

Лиса, что схватила меня за сапог, сильнее сжимает челюсти, дёргает к себе. Я кричу от боли, бью свободной ногой в морду, и хищник отскакивает от меня, скуля. Вскакиваю на ноги как раз вовремя, ещё одна лиса нападает. Я защищаюсь луком, однако эта тварь оказывается умнее. Она перехватывает лук, впивается зубами в дерево и мотает оружие из стороны в сторону, намереваясь вырвать из моих рук. К ней присоединяется другая, а против двоих мне не устоять, поэтому я выпускаю единственное оружие. Из глаз от боли льются слёзы, а с губ срывается стон, когда еще одна лиса впивается зубами мне в бок. Боль пронзает до самых лёгких, зверь отпускает после моего удара кулаком ему по голове. Я зажимаю рану руками, но кровь стремительно просачивается сквозь пальцы, впитывается в кафтан.

Всё замедляется, а горизонт плывёт. Я отступаю на пару шагов и тяжело приваливаюсь к толстому стволу лиственницы. В сапоге тоже становится мокро. Значит, и сапог прокусили. Открываю рот, чтобы на выдохе позвать колдуна, но вспоминаю, что я ведь и не знаю его имени. Эта мысль проходит по моему сознанию слишком медленно, я успеваю сползти по стволу вниз и завалиться на бок, продолжая зажимать рану.

Как же так? Я ведь все условия выполнила.

Лисы окружают меня, рычат, демонстрируя острые зубы. Я вяло пинаю ещё одного хищника, но животное успевает укусить меня ещё и в бедро. Они перестают нападать, но никуда не уходят. Чувствуют, что до потери сознания мне совсем немного осталось, выжидают. Меня лихорадит от боли, тело совсем ватное, мысли путаются. Я вдыхаю влажный запах ноябрьской земли и перегноя, запоздало поняв, что не стоило оставлять кинжал в седельной сумке. Не стоило недооценивать опасность этого леса.

Не стоило уходить.

Эта странная мысль будто не моя. Чужая, но какая-то правильная.

Мне мерещится, что я слышу ржание лошади. Глупо улыбаюсь, надеясь, что колдун позаботится о Ягодке. Вздрагиваю от сильного, сотрясающего землю удара. Он заставляет меня очнуться, распахнуть глаза, чтобы увидеть, как лисы взвизгивают, подпрыгивают в воздух от испуга и разбегаются в разные стороны, как стая напуганных рыб. Колдун вновь взмахивает своим посохом, бьёт кристаллом, и во все стороны по земле, опавшим листьям и мху расползается иней.

– Пошли вон, ноябрьские твари! – рявкает он, а лисы прячутся от него в тенях, жалобно скуля.

Должно было стать тихо, но в ушах у меня гул от грохочущей крови. Сердце бьётся лихорадочно, болезненно быстро.

– Проклятье, что ты натворила, княжна?! – колдун рывком поднимает меня на ноги, морщит нос от сильного запаха крови. Ругается сквозь зубы, ощупывая рану в боку и мокрый от крови сарафан с разодранным кафтаном.

После аккуратно подхватывает меня на руки и стремительно несёт обратно на свою территорию. Моя голова неловко болтается, я из последних сил прижимаюсь щекой к его груди, удивляясь, что чувствую сердцебиение.

– Есть другие раны? – строго спрашивает колдун и грубо встряхивает, когда я устало закрываю глаза, не в состоянии ответить. – Не спи, княжна! Где ранена?!

– Бок… и но… нога, – выдавливаю я, едва ворочая распухшим языком, а слова царапают сухое горло.

Я с трудом борюсь с сонливостью, мне так хочется спать, но стоит прикрыть глаза, как колдун прикрикивает на меня, заставляя бодрствовать. Ругается такими фразами, что мне и незнакомы, а временами вообще говорит на каком-то странном языке.

Слышу скрип снега под его ногами. Держать глаза открытыми становится легче благодаря щиплющему нос морозу. Колдун выносит меня на знакомую поляну. Мутным взглядом нахожу Ягодку, та идёт рядом, прихрамывая. Колдун неаккуратно опускает меня, наклоняется недостаточно низко и не кладёт, а роняет на снег, вызывая новую волну боли и очередной стон. Он падает рядом на колени, отбрасывает посох и загребает руками снег. Я уже и не пытаюсь зажимать раны, ощущая постоянное головокружение, а пальцы не слушаются. С отстранённым безразличием наблюдаю, как хозяин леса топит в ладонях снег, пока тот не превращается в воду.

Чертыхается, понимая, что я не могу пить, хоть он и предлагает, протягивая ладони, сложенные лодочкой. Хочет вылить мне воду в рот, но слеп. У меня из горла с кровью вырывается пара горьких смешков, когда он выливает растопленный снег мне на подбородок и шею, немного промахнувшись.

– Проклятье, – в очередной раз злится колдун, торопливо повторяет движение, собирая снег заново.

– Я уми… раю? – осознаю я, продолжая по-глупому лежать в снегу, пачкая его своей кровью.

– Если бы выпила предложенную воду, не умирала бы! – рявкает колдун, и по телу распространяется необычное тепло от его беспокойства в этом царстве постоянного холода.

– Я не мо…гу пошевелиться… Тело… не… слушается. Даже пальцы…

Перевожу взгляд на небо, которое горит красными и розовыми оттенками. Вспоминаю Илью, а колдун замирает, во второй раз пролив новую порцию воды мне на щёку. Почему-то я хочу попросить прощения, что оскверняю его дом своей кровью, пачкаю его белый снег. Колдун сбивает меня с мысли, стремительно набирая снег в свой рот. Не понимаю, зачем он это делает. Он хватает меня за кафтан и подтягивает к себе, пальцами находит мои нос и рот, а потом накрывает мои губы своими. Он целует меня грубо, напрямую поит растопленным снегом, его губы ледяные. Он зажимает мне нос, и моё тело само глотает набранную живую воду, желая очистить путь для воздуха.

Я дёргаюсь, ощущая, как ледяная вода проходит по горлу в желудок. Колдун отпускает и вновь повторяет свои действия: набирает снег в рот и приникает к моим губам, передавая живую воду. На второй раз я глотаю сама, а на третий от прикосновения его губ я прикрываю глаза. Хозяин леса не отстраняется, пока я неосознанно отвечаю на его поцелуй. Весь мир замирает вместе со временем, губы колдуна теплеют, а движения становятся мягче, приятнее, посылая волну жара по всему телу. Теперь уже он ничего мне не даёт, а, наоборот, крадёт мой воздух. Я поднимаю руку, а когда прикасаюсь к его шее, зарываясь пальцами в мягкие волосы, мы одновременно распахиваем глаза, удивлённые. Поцелуй прерывается, колдун отпускает меня. Оставшись без поддержки, я снова валюсь в снег.

– Какие же вы беспомощные, смертные. Ничего сами не можете, – с напускным недовольством бормочет он. – Полежи немного, сейчас всё заживёт.

Сердце неистово бьётся в груди, я несколько раз облизываю губы и нервно сглатываю, пытаясь дышать. Тело вновь мне подчиняется. Слабость, боль и головокружение отступают. Не глядя, ощупываю свой бок, одежда всё так же порвана и влажная от крови и снега, но кожа гладкая, как и раньше. Сажусь и проверяю ногу. Та тоже полностью зажила. Колдун шарит рядом руками по снегу, втягивает носом воздух, находит чистый участок белого покрова и вновь собирает снег в ладони. Тот тает, и колдун протягивает воду Ягодке.

– Кобыла твоя и то умнее, – стыдит меня колдун, пока лошадка без лишних приказов утыкается мордой ему в руки и слизывает предложенную воду.

Мне хочется ответить ему какой-нибудь грубостью на оскорбление, но я сдерживаюсь, замечая, что за Ягодкой всё это время тянулся кровавый след. Колдун спас меня и мою лошадь. Не вправе я его оскорблять, когда сама действительно не могла даже наклониться и принять живую воду из его рук.

– Всё-таки ты можешь покидать пределы своих границ?

– Могу, но это обходится мне непозволительно дорого, – сухо отвечает он, тяжело опирается на свой посох и встаёт на ноги с заметным трудом. – Раньше это было легко, но время истощает мои силы. В последний раз я покидал пределы восемнадцать лет назад, а расплатиться пришлось своим зрением.

– Ты отдал зрение, чтобы куда-то сходить? – ужасаюсь я.

– Нет, из-за того что покинул эти земли, я сильно ослаб. Не мог больше хранить это место в холоде с тем, что у меня оставалось. Я сам лишил себя зрения, пожертвовал им, чтобы восстановить затраченные силы и сохранить мороз. Перед твоими глазами единственный оплот зимы, не станет его, и зима никогда не вернётся. Я поддерживаю холод за счёт своей жизненной силы. Это истощает меня, делает слабее с каждым годом. И каждый раз цена всё выше. Для создания здешнего леса мне пришлось обрести нынешнюю форму и заключить себя в это жалкое слабое тело, – с долей отвращения он прикладывает руку к груди, – а восемнадцать лет назад ради защиты ребёнка я пробыл за пределами Зимнего леса не один час. За это я отдал глаза, – его тон, как и всегда, сухой, скучающий, но я не могу отделаться от ощущения, что слышу тоску, раздражение и одиночество.

Весь созданный им пейзаж красив, чист и идеален, как и его внешность, но остаётся чувство глухой тишины, пустоты и какой-то ненужности.

– Прости, я испортила твой снег, – искренне говорю я, оглядывая наполовину растопленный, примятый снег, испачканный кровью и землёй.

– К утру всё вернётся, как будто здесь ничего и не происходило, – спокойно отвечает колдун.

– Что это были за лисы? Почему они напали на меня? – я пытаюсь подняться, но получается не сразу.

– Лисы – это слуги Ноября. Этих тварей он запустил туда, чтобы я не покидал своих земель. Но людей они почти не трогают, поэтому вопрос к тебе. Что ты натворила, княжна?

– Я ничего не делала.

Колдун подходит ближе, оценивающе обходит меня по кругу, втягивает носом воздух, выискивая что-то. Вновь останавливается передо мной, недовольно хмуря брови.

– Ты – непроходимая дура! Принесла в Зимний лес золото!

– Нет! Клянусь, я…

– Выворачивай карманы, княжна! – приказывает он, а я дёргаюсь как от удара.

Преодолев первую волну страха, злюсь, уверенная, что не брала ничего золотого. Я знаю правила и не стала бы так глупить. Демонстративно хлопаю себя по шее, показывая, что украшений нет. Единственное кольцо на пальце из яшмы и железа, его я осматриваю внимательнее, но в прошлый раз оно было на мне, и я спокойно вышла из леса. Хлопаю по пустым карманам сарафана, проверяю кафтан. Губы растягиваются в победной усмешке. Я готова бросить хлёсткий ответ колдуну в лицо, доказав, что он ошибся, но пальцы касаются чего-то странного в левом кармане. Шея сзади покрывается мурашками, когда я нащупываю прохладный металл. Достаю кольцо и с недоверием смотрю на его бледно-желтый цвет. Из головы исчезают все мысли, как бы я ни силилась подумать о том, откуда оно взялось.

Колдун шипит, выхватывает кольцо из моих пальцев и кидает в сторону ноябрьского леса с огромной силой. Кольцо исчезает так быстро в темнеющем небе, что я не сомневаюсь – он вышвырнул украшение за пределы зимы.

– Сама на себя беду навлекла, глупая княжна, – презрительно выплёвывает колдун.

– Но я не брала… – ошарашенно выдавливаю я. – Я не… Теперь я могу уйти? Ты же выкинул его?

– Не можешь. Ты отмечена золотом, звери тебя не выпустят, – раздражённо бросает тот, разворачивается и уходит на восток.

Вокруг потихоньку смеркается, голова гудит, и меня ещё пошатывает после пережитого, но я хватаю Ягодку под уздцы и устремляюсь за мужчиной.

– Что значит не выпустят?

– Ноябрьские твари нападают на всех, кто приносит подобные богатства на мои территории, а затем пытается уйти. Не пересечь ту часть леса, пока след золота на тебе.

– Как долго он на мне будет? И что за след золота? Может, мне руки помыть?

– Ага, – язвительно насмехается собеседник. – Не забудь одежду, в кармане которой принесла, снять и сжечь.

Я почти решаю уточнить, поможет ли это, но вовремя замечаю издёвку в его предложении.

– Это не поможет, да? – сдавленно осознаю я.

– Не поможет. Запах золотого металла на тебе слабый, но есть. Он сам сойдёт через какое-то время. Год, может, полгода, если повезёт.

– Полгода?! – я спотыкаюсь о корень, спрятанный под снегом, и опять чуть не падаю. – Что же мне делать?

Медленно осознаю весь ужас сложившейся ситуации. Еды у меня в сумке на один раз, одежда мокрая и грязная, а другой нет. Лицо болит от холода, кожа на руках покрасневшая, да и всё тело потряхивает от озноба. Я не знаю, как выжить на таком морозе, где достать еду и есть ли тут хоть что-нибудь помимо ягод. Я не продержусь здесь и недели, не говоря уже о шести месяцах. А что будет с отцом и сёстрами, когда они заметят мою пропажу? Как отреагирует Илья, вернувшись через год? К тому моменту я давно буду мертва. Может, Василиса и Мира через пару дней признаются и расскажут всем, куда я ушла?

На последней мысли надежда расцветает в моей груди, а на губах мелькает улыбка. Однако это чувство исчезает, когда я вспоминаю кольца на пальцах сестёр и их внезапные объятия. Горечь расползается, отравляя сознание. Я останавливаюсь, напуганная мыслью, что они были настолько жестоки и подложили мне кольцо, зная, что в лес с золотом нельзя. Глаза щиплют предательские слёзы, но я зажмуриваюсь, с силой встряхиваю головой, стремясь выкинуть ядовитую идею из головы, но та накрепко поселилась в моём сознании. Я не хочу об этом думать.

– Не отставай, если не желаешь спать на снегу, – громко говорит колдун, не оборачиваясь.

Он ушёл далеко вперёд, и его фигура едва различима среди усыпанных снегом елей, чьи ветви почти касаются земли. Я тороплюсь следом, стараясь как можно быстрее переставлять ноги. Сапоги давно промокли, а влажная от крови одежда холодит тело, меня так сильно трясёт, что я непроизвольно стучу зубами.

Мы продолжаем двигаться на восток. Сумерки полностью превращаются в ночь, на небе зажигаются многочисленные звёзды, а свет полумесяца серебрит снег, заставляя его сверкать. Я выдыхаю густое облачко пара, дивясь тому, насколько светлой может быть ночь, если земля покрыта белоснежным покровом. Но даже столь красивым пейзажем тяжело наслаждаться, если беспрерывно стучишь зубами, то и дело чуть не до крови прикусывая язык.

Мы выходим на другую заснеженную поляну, где с краю стоит простая двухэтажная деревянная изба. Кроме резных наличников на окнах дом ничем не украшен, но ему это и не нужно, потому что большая часть стен и крыши покрыта снегом и инеем, а оранжевый тёплый свет в окнах и дым из печной трубы придают ему сказочный вид.

– Это т-т-твой д-д-дом?

Колдун с усмешкой оборачивается, когда с моих губ срывается болезненный стон от того, что я опять прикусила язык. Мне никак не удаётся взять себя в руки и перестать трястись.

– Мой.

– Ты… м-м-можно мне к т-т-тебе погреться?

Колдун оглядывает меня с ног до головы и совсем по-человечески устало вздыхает.

– Мёртвые тела оскверняют снежный покров. У меня нет выбора, ведь избавиться от тебя я не могу.

Беру свои слова назад. Человечности в нём мало, скорее холодная расчётливость. Поспешно киваю, соглашаясь даже с такой причиной, лишь бы погреться. Колдун дважды стучит посохом, и Тень поднимается, приобретая очертания своего хозяина.

– Отведи лошадь в конюшню и накорми, – приказывает он.

Я снимаю сумку с припасами и с опаской передаю поводья. Кажется, волосы на затылке поднимаются дыбом, когда Тень дружелюбно мне улыбается, чем пугает ещё больше.

– У т-т-тебя есть к-к-конюшня?

– Да, за домом. Сюда с севера иногда забредают кони.

Колдун не дожидается новых вопросов, сразу направляется к крыльцу и распахивает деревянную дверь. Я бросаю затравленный взгляд на полумесяц в небе. С горечью вспоминаю, что ещё немного, и мне исполнится восемнадцать. Я планировала провести эти часы по-разному. Ещё до отъезда Ильи думала, что буду вместе с ним есть абрикосовый пирог, украденный с кухни. Может, отец налил бы мне особенной приторно сладкой и такой хмельной медовухи из Яслагорского княжества, а сёстры искренне бы меня поздравили. Надеялась, что Алёна расскажет мне пару любимых историй или погадает на будущего мужа. Я даже предполагала, что проведу эту ночь в одиночестве, скучая по внезапно уехавшему другу. Но никак не могла представить, что застряну этой ночью в самом сердце Зимнего леса, в доме декабрьского колдуна, который и не колдун вовсе.

Возвращаюсь в реальность, когда дверь резко захлопывается, оставляя меня снаружи. Больше не мешкаю, поднимаюсь по ступеням, стряхиваю снег с сапог и прохожу в передние, совсем маленькие сени. Вижу, что колдун оставил здесь свои сапоги, поэтому тоже снимаю обувь, морщусь при взгляде на порванные сарафан и нижние штаны. Всё влажное от крови и снега.

Аккуратно тяну дверь в горницу на себя, всё тело напрягается при попытках за краткие секунды представить и приготовиться к тому, как может выглядеть жилище колдуна. Воображаю черепа, мёртвые туши животных, травы, камни и что угодно ещё, но теряю дар речи, заглянув внутрь. Увиденное приводит меня в замешательство, я так и застываю на пороге.

Весь пол укрыт местами протёртым ковром, чтобы ногам было не холодно. Справа большая белая печь, в которой горит огонь. Тепло распространяется по комнате и моему телу, и я перестаю трястись. Массивный деревянный стол у стены под окном и три стула. Несколько красивых сундуков из чёрного дерева, лавки вдоль стен, ещё один стол у печи для готовки. И всё бы ничего, если бы не жуткий беспорядок, который абсолютно точно доказывает, что этот колдун слеп.

Столы завалены бумагами, бутылками с какими-то жидкостями, ступками и рассыпанными сухими травами. На лавках, стульях и по полу разбросана одежда, а кое-где виднеются даже стоптанные сапоги. Большая часть одежды поношенная, порванная или настолько старая, что нити сгнили, позволяя материалу распадаться на куски. На всевозможных поверхностях встречаются многочисленные восковые свечи, большинство из которых сожжены до самого основания. Я в полнейшем недоумении оглядываю стол для готовки. Там есть кружки, горшки и тарелки, но многие из них испачканы, будто кто-то пытался готовить, но бросил это неблагодарное дело на середине.

С опаской втягиваю носом воздух, но, к счастью, в избе пахнет только углём, елью и яблоками.

– Чего стоишь, княжна? – интересуется колдун, проходя к своему столу.

Я с неподдельным изумлением наблюдаю, как он шагает по проторенной дороге среди хаоса, ни разу не спотыкается и не наступает на валяющиеся вещи. Либо он настолько привык и знает, где можно идти, либо не подозревает, во что превратил свой дом, расхаживая всегда по одному и тому же маршруту.

Натягиваю скованную улыбку и прохожу в помещение, прикрывая за собой дверь.

– У тебя очень… мило, спасибо.

Колдун бросает на меня взгляд, растягивая губы в хищном оскале.

– Очаровательно, как вы, смертные, врёте.

– Где я смогу поспать? – игнорирую его издёвку и меняю тему.

– На втором этаже несколько комнат. Можешь занять первую или вторую. Последняя по коридору – моя. Если тебе слишком холодно, сегодня поспи на печи. Огонь в ней никогда не тухнет, об этом не волнуйся. Но будь добра, позаботиться о себе сама, мёртвые тела в доме мне не нужны.

Вновь проглатываю резкий ответ на с лёгкостью брошенные колдуном слова о моей смерти.

– У тебя есть… какая-нибудь одежда, чтобы я могла переодеться?

– Вон там поищи. Может, что и подберёшь, – кивает он на массивный сундук в углу. – Делай что хочешь, княжна, а я устал. Не тревожь меня до утра.

Колдун идёт к другой двери, его поступь тяжёлая, он обеими руками опирается на свой посох, медленно продвигаясь вперёд.

– Спасибо, – тихо роняю я.

Хозяин дома открывает дверь и поднимается вверх по лестнице на второй этаж. Он никак не реагирует и не оборачивается, а его длинный влажный плащ тяжело тянется следом по деревянным ступеням.