Глава 8

Голова гудит, тело кажется ватным, когда я с трудом разлепляю глаза. Открыть левый просто, а вот правый – не получается. Мне приходится моргнуть несколько раз, прежде чем к зрению возвращается хоть какая-то чёткость. Со стоном медленно сажусь на кровати, оглядываю полумрак в своей комнате, разгоняемый светом одинокой свечи на столе. За окном темно, похоже, наступила глубокая ночь.

– Не трогай, глупая, – предупреждает меня Алёна, пока я тяну руку к правой щеке.

Я поворачиваю голову на звук. Правым глазом я ничего не вижу, поэтому не заметила, что она сидела в углу на лавке. Няня подходит ближе и опускается на край моей кровати. Две косы, уложенные в причёску вокруг её головы, растрепались: похоже, она дремала.

– Глупая княжна, ну зачем ты оружие в руки взяла? – с горечью отчитывает меня Алёна, а глаза её предательски блестят в полумраке. – Так и знала, что не доведёт тебя до добра дружба с этим Ильёй!

– Илья ни в чём не виноват.

– Не ври мне тут! Я тебя лучше всех знаю, сама бы ты стрелять не научилась, небось он тебе лук дал! – ругает она строгим, но скрипучим спросонья голосом.

– Я спала весь день? – мои слова звучат хрипло.

– Нет, дольше. Уже вторая ночь пошла. Знахарь тебя сонным отваром напоил, чтобы заживало быстрее, – кивает она, а я понимаю, что что-то не так с моим лицом.

– Что там? Почти не болит, – несмотря на предупреждение няни, касаюсь правой щеки, скулы и лба. Сейчас эта сторона замотана тканью и словно онемела. Не могу понять, насколько всё плохо.

– Повезло тебе, дурёха, что сам глаз едва задело! Знахарь сказал, что зрение ты сохранишь. Может, не столь чёткое, как раньше, но видеть будешь. Однако шрам всё равно останется. Он обработал мазью как мог, поэтому и не болит, но завтра мы снимем повязку и посмотрим, как заживает.

– Всё очень плохо? – вяло спрашиваю я, осознание произошедшего пока не дошло до меня. Голова всё ещё ватная.

– Могло быть хуже, но проблема ещё и с батюшкой твоим. Он и так был нездоров, а увидев твою рану, так перепугался, что сердце его прихватило.

Ноги путаются в покрывале, я неловко сваливаюсь с кровати, пытаясь как можно быстрее выскочить из-под одеяла. Алёна чертыхается, тут же оказывается рядом, помогая мне встать. Меня пугают новости об отце намного больше, чем замотанное лицо.

– Что с ним? – спрашиваю я, одновременно устремляясь к выходу.

– Да погоди ты, ночь на дворе! – шикает на меня няня и дёргает за руку, заставляя хотя бы на ноги что-то надеть, а то я так и собралась выйти босая. Она торопливо накидывает на меня кафтан, чтобы скрыть ночную сорочку.

Я терпеливо одеваюсь и выскакиваю в коридор. Поворачиваю направо и иду прямо, мимо комнат сестёр и гостевых покоев. Несколько раз задеваю стены, растерянная замутнённым зрением и слабостью в ногах. Алёна за мной не идёт. Перед тяжёлой дверью в спальню отца застываю ненадолго, а потом, тихо приоткрыв её, заглядываю внутрь.

В комнате пара свечей разгоняет полумрак: одна на широком дубовом столе, другая на высоком сундуке у кровати. Отец спит, а сидящий за столом знахарь поворачивается ко мне, подзывает взмахом руки. Я прикрываю дверь и подхожу к мужчине. Изредка мельком я видела его в нашем доме, но мы никогда не общались. Мужчине не меньше шестидесяти, кожа загорелая, голова совсем лысая, а седая борода, напротив, удивительно длинная. На нём подпоясанная ряса с капюшоном простого серого оттенка, но расшита сложной вышивкой с символами.

– Меня зовут Всеслав, княжна, – тихо говорит он. – Я обработал твою рану. Болит что-нибудь?

Я мотаю головой, то и дело бросая взволнованный взгляд на отца. Надеюсь, что этот знахарь не станет мне врать и приукрашивать ситуацию, а расскажет всё как есть.

– Тогда зачем пожаловала, княжна?

– Как отец?

– Вчера и сегодня – плохо, поэтому я здесь всю ночь буду, слежу за его состоянием. Но уверен, завтра будет лучше, – спокойно отвечает Всеслав, отвлекаясь от смешивания каких-то трав.

Весь стол завален непонятными мне ингредиентами в банках или мешочках. Даже драгоценные камни имеются: гранат, сердолик, много чёрного кварца. Ежусь, вспомнив, что чёрный кварц используют при смертельных заболеваниях. Рассеянным взглядом скользя по столу, замечаю яшму и невольно трогаю своё кольцо на пальце.

Вдыхаю запахи отваров, мазей и болезни, что стоят в комнате. Я и раньше ощущала подобное, но была уверена, что это затхлость, а теперь нутром чую, что в комнате в самом воздухе висит предчувствие чего-то страшного. Я не подхожу к отцу, чтобы не разбудить случайно, но даже отсюда слышу, что дыхание его свистящее и прерывистое.

– Что с ним произошло?

Знахарь внимательно оглядывает меня. Судя по сомнению, отразившемуся на лице, решает, стоит ли рассказывать, и я настаиваю, повторяя вопрос.

– Я давно за ним слежу, князь наш болен не один год. Болезнью, что ни я, ни кто-либо другой не может вылечить, – после этой фразы я опускаюсь на ближайший сундук. – Протекала она медленно, и мы решили, что доживёт он свою жизнь относительно спокойно. Однако два года назад его состояние стало ухудшаться. Этот год выдался особенно неприятным. Пару месяцев назад я сказал, что ему стоит поторопиться и позаботиться о вас, трёх его дочерях.

Два года назад отец вдруг начал выбирать Василисе и Мире женихов. Так вот почему он неожиданно заговорил и о моей свадьбе.

– Сколько ему осталось? – мой голос дрожит, как бы я ни пыталась это скрыть.

– Не знаю. Ему бы волноваться поменьше. Видишь, княжна, что с ним сотворила тревога? Чем меньше волнений, тем дольше и здоровее будет.

Я бросаю растерянный взгляд на кровать, отец пару раз кашляет и успокаивается.

Это моя вина. Если бы я не взяла этот чёртов лук. Нужно было соврать. Сказать, что я не умею стрелять. Эти мысли вертятся и накатывают будто тошнота. Знахарь хватает меня за руки, видя, как я начинаю мелко и поверхностно дышать.

– Успокойся, жив он, пока спит себе спокойно, – твёрдо говорит Всеслав. – Завтра, когда его состояние улучшится, можно будет понять, что к чему. А пока поправляйся, княжна. Твоё благополучие сил ему придаст, сама знаешь.

Я киваю, а тёмные волосы распадаются по плечам, падают вперёд, закрывая моё лицо. Успокаиваюсь, контролируя дыхание.

– Ты правда всё испробовал, чтобы помочь ему?

Всеслав смотрит на меня с жалостью, но понимающе кивает:

– Всё что знал, а знаю я много.

– Много, но всё знать невозможно! – упрямлюсь я.

– Ни одни из существующих трав, ягод и корений ему не помогут.

– А ворожба, заговоры, колдовство, магия какая-нибудь? – с отчаянием перечисляю я.

– Совсем ребёнок ты ещё, княжна. Ворожба и заговоры тут не помогут, а колдунов давно нет, как и магии.

– Есть один колдун, – выпаливаю я, не подумав. Мужчина сводит кустистые седые брови над светло-голубыми глазами. Я пристыженно замолкаю, зная, что не стоило о нём говорить.

Всеслав молчит ещё какое-то время, а затем берёт кувшин и переливает прозрачную жидкость в стакан, который после протягивает мне.

– Выпей.

– Что это?

– Хрустальная вода.

Я непонимающе смотрю на него, принюхиваюсь к жидкости, не чуя странных примесей. Всеслав наклоняет кувшин, и я слышу каменный стук по дну.

– Я положил горный хрусталь в воду. Он очищает, убивая заразу. Ты совсем бледная, почти не пила и не ела за последние сутки.

Подчиняюсь и опустошаю стакан, а в ответ Всеслав одобрительно улыбается.

– Некоторые такую хрустальную воду «живой водой» называют, – хмыкает он себе под нос. – Будь это правда, то от твоей раны и следа бы не осталось.

– Что ещё за «живая вода»? – недоумеваю я.

– Это старые байки, Яра. Не более.

– Нет, расскажи мне. Ты сказал, и следа не останется от моей раны. Как это возможно? Где такую воду достать? – тихо молю я, чтобы не разбудить больного.

Всеслав отворачивается от меня, крошит сухие листья в ступке, добавляет какие-то коренья и повторяет всё снова. Я слежу за каждым его движением, жду ответа, раздражая его своим присутствием. И знахарь сдаётся, когда из-за моего тяжёлого взгляда в третий раз пересчитывает ингредиенты и каждый раз сбивается со счёта.

– Хорошо, княжна. Я расскажу, но повторяюсь, что глупые байки это, так как при моей жизни не было ни одного человека, кто бы подтвердил этот способ.

– И всё же! – не отступаю я.

– Ты же знаешь историю про колдуна в Зимнем лесу?

Я киваю. Все знают. Говорят, что Ноябрь одолел всех декабрьских колдунов и трёх зимних братьев, но по случайности, недосмотру или просто невезению один колдун всё-таки выжил. Некоторые считают, что именно он поддерживает холод в заснеженной части Зимнего леса и надеется, что однажды ему повезёт вернуть Декабрь к жизни. Теперь я знаю легенду про душу Декабря, может, её колдун ищет или хранит там в лесу.

Кто-то говорит, что колдун давно мёртв, кто-то, что он хоть и был человеком, но остановил для себя время, поэтому там бесконечная зима, а колдун бессмертен, пока не покидает своих снежных пределов. Никто, по правде говоря, не знает, жив ли он до сих пор. Люди не осмеливаются углубляться в тот лес настолько далеко, чтобы дойти до снега.

– В некоторых старых книгах написано, что лежащий там снег на самом деле из живой воды, – Всеслав непроизвольно понижает голос, словно, как и многие, верит, что любое упоминание о колдуне приносит несчастья.

– Что это за вода такая?

– Та, что излечит любую болезнь, заживит даже тяжелые раны, но нужно успеть вовремя. Не может только мёртвого поднять, а с остальным справится.

– То есть снег и есть вода?

– Да, снег – это замороженная живая вода. Нужно пройти в глубь леса, подальше, дойти до чистой поляны, найти нетронутый снег, растопить его в руках. Тогда и получишь живую воду. Но говорят, что сам себя ты излечить не можешь, нужно, чтобы кто-нибудь тебя напоил по доброй воле. Это условие.

– Это единственная трудность?

– Да, если не считать наличие колдуна, который свернёт шею любому, кто попытается украсть хоть немного его снега, – хмыкает знахарь, и мои плечи поникают при напоминании об этом. – Байки то, княжна, как и многое другое. Иди к себе, Яра. Тебе тоже нужен покой.

Ещё некоторое время остаюсь сидеть, надеясь, что Всеслав расскажет больше, но знахарь, занятый своим делом, явно не намерен и дальше обсуждать со мной слухи и сказки.

Разбитая, я тяжело поднимаюсь на ноги, подхожу к отцу, чтобы взглянуть на его бледное лицо. Пламя свечи рядом с кроватью беспокойно пляшет, заставляя тени искажаться. Теперь мне ясны изменения в его внешности. Он действительно выглядит хуже, но дело не в старости, а в болезни. Я поправляю верхнюю шкуру волка, дабы холодный воздух не поддувал и не крал тепло. Всё-таки выхожу из комнаты под пристальным взглядом Всеслава.

Без единой мысли иду по коридору обратно в свою спальню. В тереме гнетуще тихо и абсолютно темно, если не считать скудного света, что падает через единственное окно в самом конце у лестницы. Тихо захожу к себе, запираю дверь, сбрасываю сапожки и бездумно стягиваю кафтан с плеч. Морщусь, чувствуя, как начинает болеть лицо, вероятно, действие мази заканчивается.

– Яра.

Я вся вздрагиваю от голоса и моментально накидываю кафтан обратно на ночную сорочку.

– Яра, это я, – Илья медленно выходит из теней рядом с кроватью, я тяжело приваливаюсь к двери. От внезапного испуга ноги едва держат.

– Как ты сюда пробрался? – спрашиваю я как можно ровнее, но голос всё равно дрожит.

– Дождался, пока твоя няня уйдёт. Скажу честно, это было непросто. Она от тебя почти не отходила, – отвечает он, и натянутая улыбка никак не смягчает тревогу в голосе. Илья подходит ближе, позволяя мне лучше его разглядеть. – Я залез через окно.

Друг слегка наклоняется, и в слабом свете я замечаю усталость на его лице, под глазами появились синяки, а щетина отросла сильнее.

– Через окно? – переспрашиваю я.

– Да. Через окно.

– Сам забрался? – так же по-глупому продолжаю я уточнять очевидные вещи.

– Конечно сам.

– Правда залез через моё…

– Яра, прекрати, – шёпотом обеспокоенно останавливает он.

Я прихожу в себя, сосредотачиваясь на собственном дыхании и лице друга. Вспоминаю, что нужно моргать.

– Ты что, почти не спал?

– Не спал, – отвечает Илья, тянет ко мне руки и аккуратно обнимает.

Он впервые делает что-то подобное. Раньше Илья никогда не позволял себе ничего больше, чем вынужденные прикосновения при обучении стрельбе из лука. Он держит меня бережно, явно боясь причинить боль.

Я должна отстраниться, но вместо этого расслабляюсь, теряю последние силы и прижимаюсь здоровой половиной лица к его груди. Его беспокойное сердцебиение становится ровнее. От друга пахнет металлом и свежим сеном. Я вся обмякаю, полностью опираясь на Илью.

– Не стоило мне тебе потакать, зря я научил тебя стрелять, – с сожалением признаёт он.

Его рука вздрагивает, он один раз проводит ладонью по моим волосам. Не надо бы ему этого разрешать, но прикосновение меня успокаивает, я прикрываю глаза.

Такую трепетную заботу я чувствовала лишь от отца и Алёны несколько раз. При мысли об отце к горлу подкатывают рыдания. Не знаю, в какой момент слёзы собираются в глазах. Илья пугается, когда я громко всхлипываю в первый раз.

– Яра, прости, я сделал больно? – Он заботливо обхватывает моё лицо ладонями, но я не вижу ничего из-за слёз, всё кажется размытым. Едва ощутимо пальцами Илья касается моих щёк.

Мотаю головой, но вместо слов опять наружу рвутся сдавленные всхлипы. Раненая щека болит сильнее, когда мой рот сам собой искривляется от плача. Илья ведёт меня к кровати, сажает на край, а сам опускается передо мной на колени. Он рукавом косоворотки вытирает мои слёзы, тихо шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу, только отчётливо ощущаю его пальцы в своих волосах. Эти поглаживания приятные и добрые, они согревают мне сердце, но я продолжаю плакать, пока страх от произошедшего с луком и новостей о болезни отца не выходит из меня горькими слезами, оставляя внутри пустоту.

– Моё лицо теперь совсем ужасно? – хрипло выдавливаю я, успокоившись.

– Не хуже, чем было, – неловко шутит Илья и натянуто улыбается, я слабо хмыкаю и несильно бью его босой ногой по бедру. Он отвечает тихим смехом и демонстративно трёт ушибленное место. – Я же пошутил, княжна. Ты прекрасна, как луна на чёрном небе самой длинной зимней ночи.

Знаю, что это шутка, но почему-то теряю дар речи. Этот комплимент и оскорбительный из-за упоминания зимы, и одновременно настолько неповторимый, что вряд ли мне когда-нибудь скажут нечто подобное. Улыбка Ильи медленно исчезает, а я взглядом скольжу по его лицу, будто впервые рассматриваю по-настоящему внимательно. Одёргиваю себя, когда рука чуть не начинает тянуться, чтобы прикоснуться к его волосам, узнать, какие они на ощупь. По телу поднимается странное тепло от мысли, что его правая ладонь расслабленно лежит на моём колене. Кажется, Илья даже не замечает этого, а я шумно втягиваю носом воздух.

– Что произошло с тетивой? – поспешно меняю я тему, ощутив странное волнение в груди, концентрирую внимание на боли у глаза, чтобы сбросить незнакомое наваждение.

Взгляд Ильи становится жёстче, темнеет от гнева.

– Я осмотрел тот лук. И не я один. Владимир и Исай тоже взглянули и пришли к такому же выводу. Тетива была не новая, но могла ещё прослужить пару месяцев. На месте разрыва она была подрезана.

– Специально?

– Да.

– И вы кому-нибудь рассказали?

– Я промолчал, князья поступили так же. Твоему батюшке уже тогда стало плохо, я не решился сказать, что всё могло быть подстроено. Он бы не успокоился, пока не нашёл виновника.

Благодарно сжимаю ладонь друга, которая продолжает лежать на моём колене.

– Яра, у тебя есть идеи, кто это сделал?

– Догадываюсь, – тихо отвечаю я.

– Твои сёстры? – с разочарованием спрашивает Илья, на что я отрывисто киваю.

– Они злопамятны, но вряд ли так жестоки. Скорее всего, просто хотели, чтобы я опозорилась, – зачем-то защищаю их я. Если это действительно дело рук Миры и Василисы, то оправдания им нет, но всё же я не хочу верить, что сёстры готовы меня всерьёз покалечить. – Хотя кто знает. Теперь-то я им точно не соперница, – с горечью добавляю я и тяну пальцы к повязке, но друг перехватывает мою ладонь.

– Оставь. Чем меньше будешь трогать, тем быстрее заживёт.

Илья остаётся ещё ненадолго. Отворачивается, пока я снимаю кафтан и забираюсь под одеяло. Болтает со мной немного, рассказывая, что все переживали обо мне, выдумывает, уверяя, что дальше всё будет хорошо. Что у меня никакого шрама не останется, а отец-князь встанет с постели здоровым как ни в чём не бывало. Знаю, что Илья врёт, но прикрываю глаза и не перечу, впитывая желанную ложь.