Глава 15. Три дня.

Первый день из трёх начался с печки.

Нет, серьёзно. Рик пришёл в библиотеку в семь утра, поставил на стол кружку чая, хвойного, горячего и того самого — и сказал:

— Камин в малом зале.

— Доброе утро, Рик.

— Камин. В малом зале. Вы обещали.

— Я обещала вчера. Сегодня у меня три дня на то, чтобы спасти мир. Камин может подождать.

Рик посмотрел на меня тем самым взглядом — когда одно веко чуть опускается, а уголок рта уходит вниз на миллиметр. Рикин взгляд «я не спорю, но вы неправы, и мы оба это знаем».

— Камин в малом зале, — повторил он, — это единственная комната, где лорд Кайрен принимает гостей. Леди Вирена сейчас в этом замке. Леди Вирена мёрзнет.

— И?

— Мёрзнущая леди Вирена — это леди Вирена, у которой есть повод жаловаться. Леди Вирена, у которой есть повод жаловаться, — это леди Вирена, которая ходит по замку и разговаривает с людьми. Люди начинают нервничать. Нервничающие люди задают вопросы. Вопросы — последнее, что нам нужно перед ритуалом, о котором пока знают шесть человек.

Логика была безупречной. Рик мог бы работать бухгалтером — у него был тот же тип мышления: цепочка причин и следствий, каждое звено проверено.

— Пятнадцать минут, — сказала я.

— Десять. Я уже предупредил Мэг, что вы придёте.

Камин оказался сложнее водопровода. Формула нагрева была многослойной: один контур для огня, второй для тяги, третий для распределения тепла по комнате. Третий контур сбился — не сам, а после чьего-то неудачного ремонта. Кто-то пятьдесят лет назад попытался усилить тягу и перекосил распределение.

Пятьдесят лет. Числа не лгали — формула несла на себе следы двух ремонтов: один, грубый, как заплата из мешковины на шёлке, другой — чуть аккуратнее, но тоже неправильный. Каждый «ремонтник» пытался исправить последствия предыдущего и добавлял новых ошибок.

Знакомо. В ЛогиТрансе это называлось «наследственная бухгалтерия»: когда каждый новый бухгалтер латает дыры за предыдущим, и через десять лет никто не понимает, откуда взялась половина проводок.

Я сняла все три заплаты. Вернула формулу к первоначальному виду. Подправила коэффициент тяги — он изначально был чуть занижен, видимо, строители замка не учли высоту потолков в малом зале. Добавила одну переменную — «затухание» по краям комнаты, чтобы тепло распределялось равномернее.

Камин вздохнул. Пламя из рваного, дёрганого превратилось в ровное, густое, медово-оранжевое. По комнате прокатилась волна тепла, мягкая, обволакивающая и как тёплое одеяло.

Рик стоял в дверях. Молчал. Потом сказал:

— Он никогда так не горел. Даже когда был новым.

— Я немного улучшила оригинал. Профессиональная привычка.

— Ужин на серебряном подносе. Я обещал.

— Рик, это была шутка.

— Я не шучу, — сказал он и ушёл. Кажется, довольный. С Риком было сложно определить — его версия «довольного» отличалась от нормальной человеческой примерно так же, как лёгкий мороз отличается от оттепели. Чуть-чуть теплее, но всё равно ниже нуля.

Девять минут. Уложилась в десять с запасом.

\* \* \*

Оставшееся утро я потратила на формулы.

В своей комнате, за столом, заваленным пергаментами. Дверь заперта. Тесса предупреждена: «Только если замок горит. И то — сначала постучи». Мне нужна была тишина и концентрация, потому что то, что я делала, требовало точности, с которой я раньше сводила только годовые балансы для налоговой.

Семь узлов якоря. Пять я видела лично в западном крыле, два оставшихся рассчитала по аналогии — структура повторялась, как в типовых бухгалтерских проводках. Каждый узел. Каждый узел — замкнутый контур из четырёх-шести переменных, связанных между собой и с главным контуром проклятия.

Задача: деактивировать один узел, разомкнув контур. Для этого нужна переменная замещения — число, которое заменит одну из переменных в узле, превратив замкнутый контур в разомкнутый. Как вырвать один кирпич из арки — правильный кирпич, и арка рассыплется.

Проблема: узлы связаны между собой. Деактивация одного создаст резонанс — как с водопроводом и светильником, только масштабнее. Если не рассчитать демпфирование, волна пройдёт по всей сети проклятия и ударит по Кайрену. По второму узлу, который привязан к нему напрямую.

Значит, последовательность: сначала ослабить первый и третий узлы — не деактивировать, а снизить натяжение. Потом деактивировать один из периферийных — четвёртый или пятый. И одновременно направить демпфирующий импульс ко второму узлу, чтобы волна обошла Кайрена.

Одновременно.

Я одна. У меня два глаза, две руки и одна голова. Одновременно — не получится.

Значит, мне нужен помощник. Кто-то, кто сможет направить демпфирующий импульс, пока я деактивирую узел.

Кайрен? Нет. Он — часть контура. Его магия привязана к проклятию через второй узел. Если он будет участвовать активно, проклятие может использовать его как канал.

Ольвен? Теоретик. Видит формулы через приборы и расчёты, но не напрямую. Не сможет точно направить импульс в реальном времени.

Вирена?

Мысль была неожиданной. И неприятной. Но логичной.

Вирена — из рода Дель'Арко. Род, который триста лет привязан к якорю «по ту сторону». Она сказала: «Мы, замок». Если якорь, замкнутый контур, то Ашфрост — одна сторона, а Дель'Арко другая. И значит, Вирена магически связана с якорем не меньше, чем Кайрен. Только по другому каналу.

Если она сможет направить импульс со своей стороны контура одновременно с моим воздействием...

Двусторонний удар. Как ножницы. Два лезвия с двух сторон.

Но для этого Вирена должна видеть формулу. Или хотя бы чувствовать её.

Я спросила себя: доверяю ли я ей?

Ответ: нет. Но доверяю ли я её мотивации? Её желанию освободить свой род от трёхсотлетнего рабства?

Да.

Этого достаточно. В бухгалтерии не нужно доверять контрагенту как человеку. Нужно доверять его заинтересованности в результате.

Я записала план. Три страницы, мелким почерком, с формулами и схемами. Потом свернула, убрала в рукав и пошла искать Вирену.

\* \* \*

Вирена нашлась в саду.

Она сидела на той же каменной скамье, что и вчера, — в шерстяном платье, в меховой накидке, с книгой на коленях. Книга была раскрыта на середине, но Вирена не читала — она смотрела на горы. Лицо спокойное, закрытое. Лицо женщины, привыкшей ждать.

— Леди Вирена.

Она обернулась. Быстро — с реакцией человека, который даже в безопасном месте не чувствует себя в безопасности.

— Марисса. Или мне привыкать к другому имени?

— Маша. Но при людях — Марисса.

— Маша. — Она попробовала имя на вкус, как незнакомое вино. — Странное имя. Чужое. Из далёкого места.

— Очень далёкого. — Я села рядом. Скамья была холодной. — Мне нужна ваша помощь.

— Я заметила. — Тень улыбки. — Ты села рядом, а не напротив. Это значит — просьба, а не допрос.

Наблюдательная. Как аудитор.

— Расскажите мне, что вы чувствуете, когда думаете о проклятии, — сказала я.

Вирена перебирала складку на юбке. Десять секунд. Пятнадцать. Снег лежал на горных вершинах, как сахарная пудра, и ветер нёс запах сосны и льда.

— Я чувствую нить, — сказала она наконец. — Здесь. — Она приложила руку к груди, чуть левее сердца. — С детства. Тонкую, холодную, как паутина. Моя мать чувствовала то же самое. И её мать. Все женщины Дель'Арко чувствуют это — связь с чем-то в Ашфросте. Мы не знаем, что это. Но оно тянет. Всегда тянет.

— Это якорь, — сказала я. — Та часть контура, которая проходит через ваш род. Вы привязаны к нему кровью — буквально. Энергия проклятия течёт через Ашфрост, через якорь, через вас и обратно. Замкнутый цикл.

— И ты хочешь его разомкнуть.

— Да. Но мне нужна ваша нить. Ваша связь с контуром. Если я деактивирую узел с одной стороны, а вы одновременно направите импульс со своей — мы разрежем контур в двух точках. Чисто. Без резонанса. Без удара по Кайрену.

Вирена повернулась ко мне. Глаза — карие и внимательные, изучали моё лицо с той же точностью, с которой я читала формулы.

— Ты хочешь, чтобы я участвовала в ритуале.

— Да.

— Ты понимаешь, что если это не сработает, удар придётся и по мне? Я — часть контура. Разомкнуть его — значит оборвать связь, которая проходит через моё тело.

— Я понимаю.

— И всё равно просишь.

— Я не прошу. Я предлагаю. Разницу вы понимаете лучше меня.

Пауза. Вирена убрала книгу с колен. Аккуратно, как дорогую вещь. Положила на скамью.

— Эта нить, — сказала она, — я ненавижу её. Всю жизнь. Она тянет, болит в дождь, не даёт спать в полнолуние. Моя мать говорила — это наша судьба. Наш долг. Я приняла. Вырастила дочь, готовую к тому же. И отправила её сюда, потому что иначе нить порвётся сама — и тогда всё рухнет.

Она посмотрела на горы.

— Если ты можешь снять эту нить — не порвать, а снять, аккуратно, без боли, без разрушения, — я отдам тебе всё, что нужно. Каждую каплю. Каждый грамм.

— Без боли не обещаю, — сказала я честно. — Но без разрушения — да.

Вирена протянула руку. Я взяла её, маленькую, сухую и сильную руку женщины, которая тридцать лет жила с паутиной в груди.

И я увидела.

Числа. Её. Тонкие, серебристо-чёрные, вплетённые в её магический контур, как нитки в ткань. Связь с якорем — я видела её, видела, как она тянется от Вирены на север, к замку, к западному крылу, к тому самому паразитическому контуру, который я картографировала последние недели.

Вирена была права: нить. Тонкая, прочная, древняя. Триста лет — и она всё ещё держала. Не потому что была сильной, потому что подпитывалась. Каждая невеста из Дель'Арко, каждый контракт, каждая жизнь, отданная Ашфросту, — всё это укрепляло нить, делало её толще, прочнее.

И ещё я увидела: нить шла не только к якорю. Она шла дальше — через якорь, через проклятие — и уходила на запад. К Дариену.

Три стороны. Ашфрост жертва. Дель'Арко замок. Дариен ключ. Треугольник. И якорь — в центре, где сходятся все три стороны.

Я отпустила руку Вирены.

— Что ты увидела? — спросила она.

— Третью сторону, — сказала я. — Контур не двусторонний. Он треугольный. Ашфрост, Дель'Арко, Дариен — три вершины. И якорь — точка пересечения.

— Это значит...

— Это значит, что для полной деактивации нужно не два удара, а три. С трёх сторон.

Мы обе молчали. Потому что третья сторона — Дариен. И он точно не будет помогать.

— Или, — сказала я медленно, потому что мысль ещё формировалась, — или нужно изменить геометрию контура. Убрать одну вершину из треугольника. Сделать его двусторонним. И тогда два удара — достаточно.

— Убрать вершину — значит...

— Отсечь Дариена от контура. Обрубить его связь с якорем. Не деактивировать якорь целиком — а сначала отрезать питающий канал с его стороны. И тогда треугольник становится линией. Ашфрост — якорь — Дель'Арко. Два конца. Два удара.

Вирена смотрела на меня так, как, наверное, смотрит человек, который тридцать лет бился головой о стену и вдруг видит, что рядом — дверь.

— Это возможно?

— Математически — да. — Я уже считала в голове, и числа складывались. — Третий канал питания проклятия — тот, что ведёт на запад, к Дариену. Если его перекрыть, Дариен потеряет связь с якорем. Якорь ослабнет — ему больше не будет хватать энергии на треугольную конфигурацию. Он сожмётся до линейной. И тогда мы с вами — с двух сторон.

— Как перекрыть канал?

— Мервин, — сказала я.

Вирена моргнула. Впервые растерянно.

— Мервин?

— Мервин — связной. Канал связи между Дариеном и Ашфростом. Не только бумажный — магический. Голуби — это верхушка. Под ней — магическая нить, которая идёт от Мервина к Дариену. Я видела её, когда ставила метку на сургуч. Тонкая, почти невидимая — но она есть. Мервин не просто шпион. Он — ретранслятор. Живой якорь на стороне Ашфроста, через который Дариен поддерживает свою вершину треугольника.

Вирена побледнела. Чуть-чуть — но я заметила.

— Я не знала, — сказала она тихо. — О магической связи — не знала. Думала, только голуби.

— Потому что Дариен не рассказал. Зачем рассказывать замку, что в нём спрятан второй ключ?

Тишина. Ветер. Снег на горах. И две женщины на каменной скамье, которые только что нашли дверь, о которой не знал никто.

— Мервин сейчас в замке, — сказала Вирена. — Под арестом?

— Нет. Мы его не трогали — он полезнее, пока думает, что никто не знает. Но если его арестовать и перекрыть магическую связь...

— Дариен почувствует мгновенно. И приедет. Или пришлёт кого-то.

— Значит, нужно сделать всё одновременно. Перекрыть канал Мервина, провести ритуал, деактивировать якорь — в один день. Быстро. До того, как Дариен успеет среагировать.

— Один день, — повторила Вирена.

— У нас три. Сегодня, завтра, послезавтра — на подготовку. На четвёртый — ритуал.

Вирена встала. Расправила юбку. Посмотрела на меня сверху вниз, невысокая, прямая и с нитью проклятия в груди и тридцатью годами ожидания в глазах.

— Ты безумна, — сказала она.

— Я бухгалтер. Мы все немного безумны.

— Хорошо. Что от меня нужно?

— Расскажите мне всё, что знаете о Мервине. Всё. Когда он приехал, кто его назначил, какие у него привычки, с кем общается, когда спит, что ест. Каждая деталь.

Вирена кивнула. И — за всё время — улыбнулась мне. Не горько, не расчётливо, а просто. Как человек, который увидел рассвет после долгой ночи.

— Пойдём внутрь, — сказала она. — Здесь холодно. И мне нужен чай.

— Рик варит лучший чай в Ашфросте.

— Рик варит единственный чай в Ашфросте. Но — соглашусь — для единственного он неплох.

Мы пошли в замок. Две женщины — одна из Петербурга, другая из Альмеры, — объединённые общей целью, взаимным недоверием и нежеланием мёрзнуть.

Идеальный союз. Или хотя бы рабочий.

\* \* \*

Второй день начался с Кайрена.

Он пришёл в библиотеку — рано, до завтрака, когда свет был ещё серым и слабым. Я сидела за столом. Заснула в три, проснулась в пять, промежуточные два часа провела, ворочаясь и считая в потолок.

— Расчёты, — сказал он. Без приветствия. Без «доброе утро». Без чая.

— Доброе утро, Кайрен.

— Маша. Расчёты. Ты обещала.

Я положила перед ним четырнадцать листов. Аккуратно пронумерованных, с заголовками, со ссылками, с приложениями. Полный план ритуала деактивации якоря. Профессиональная привычка — даже апокалиптический магический ритуал я оформила как проектную документацию. Ирина Павловна была бы горда. Или напугана. Или и то и другое.

Кайрен читал долго. Стоя — он не сел, разумеется. Драконы не садятся, когда читают документы, определяющие судьбу их рода. Они стоят, хмурятся и излучают сосредоточенное недовольство.

Я ждала. Пила чай, вчерашний, остывший и забытый. Смотрела, как свет меняется за окном — серый становился голубым, голубой, белым. Утро в Ашфросте было похоже на медленное пробуждение — нехотя, с ворчанием, как будто сам мир был старым замком, который не хотел вставать.

— Третий канал, — сказал Кайрен. Не вопрос — утверждение. Он дошёл до главного.

— Да.

— Мервин.

— Да.

— Ты хочешь арестовать моего казначея, перекрыть магический канал к Дариену и одновременно провести ритуал с двумя сотнями людей. За один день.

— Четыре часа. Ритуал займёт четыре часа. Перекрытие канала — тридцать минут до начала ритуала. Арест Мервина — одновременно с перекрытием.

Кайрен опустил листы. Посмотрел на меня.

— Ты сумасшедшая.

— Второй раз за два дня. Начинаю привыкать.

Тень улыбки. Уже ближе.

— Маша. — Он положил листы на стол. Аккуратно, стопкой, как я и подала. — Формулы безупречны. Я проверил каждую. Сетевой коэффициент, демпфирование, последовательность, всё верно. Ольвен тоже проверит, но я не сомневаюсь.

— Но?

— Но. — Он подошёл к окну. Встал спиной ко мне — широкие плечи, прямая спина, светлые пряди в тёмных волосах. — Двести сорок человек. Ты хочешь, чтобы я попросил двести сорок человек отдать часть себя. Людей, которые мне доверяют. Людей, которых я обязан защищать.

— Каплю энергии. Они даже не заметят.

— Я замечу. Я буду знать, что взял у них то, что не имел права просить.

Я встала. Подошла к нему. Встала рядом — как вчера вечером, как всегда теперь, — близко, но не касаясь.

— Кайрен, — сказала я тихо. — Ты не берёшь. Ты просишь. Это разница.

— Какая?

— Такая, что когда берут — не спрашивают. А когда просят — дают выбор. Ты дашь им выбор. И они выберут.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Рик уже выбрал. И Тесса. И Ольвен. И Мэг — которая, между прочим, сказала мне вчера, что «если лорду нужна помощь, пусть скажет, а не молчит, как скала». Это её слова. Дословно.

Кайрен стоял у окна, скрестив руки. За стеклом — горы, белые вершины, вечное небо. И замок, его замок, — в котором двести сорок человек жили, работали, ругались, влюблялись, варили суп и чинили лошадям подковы. Люди, которых он защищал сто лет, ни разу не попросив ничего взамен.

— Я не умею просить, — сказал он. Тихо. Почти неслышно.

— Я знаю. Поэтому я буду рядом. И если ты замолчишь на полуслове — я продолжу. Я бухгалтер. Я умею говорить цифрами. А цифры убедительнее любых слов.

Он повернулся. Близко — так близко, что я видела серебристые искры в его глазах, видела пульсирующие линии на шее, видела маленький шрам на подбородке, старый, бледный и оставшийся, наверное, с тех времён, когда он был мальчиком. До проклятия. До всего.

— Маша, — сказал он.

— М?

Он протянул руку. Коснулся моей щеки — осторожно, как касаются чего-то хрупкого. Серебристые линии на его пальцах вспыхнули золотым — тёплым, мягким. Не обжигающим, как раньше. Ласковым.

— Спасибо, — сказал он. — За формулы. За камин. За водопровод. За то, что ты стоишь между мной и проклятием и не боишься. За то, что ты здесь.

Я хотела сказать что-нибудь умное. Или хотя бы остроумное. Или хотя бы связное. Но его рука была на моей щеке, и пульс под рёбрами бился так, что заглушал все слова.

— Всегда пожалуйста, — выдавила я. Гениально. Просто вершина красноречия.

Он почти улыбнулся. Почти.

Потом он убрал руку, кивнул — коротко, по-военному — и вышел. В дверях обернулся.

— Четвёртый день, — сказал он. — Я буду готов. И я попрошу.

Дверь закрылась.

Я стояла у окна, прижимая ладонь к щеке, которая ещё хранила тепло его пальцев, и думала о том, что в бухгалтерии есть понятие «нематериальный актив» — ценность, которую нельзя пощупать, нельзя измерить, нельзя записать в баланс, но без которой всё остальное теряет смысл.

Кайрен был моим нематериальным активом.

Ладно. Хватит лирики. Формулы.

\* \* \*

Третий день был самым длинным.

Утром — Ольвен. Проверка расчётов. Он читал три часа, исписал десять листов замечаниями (из которых девять были «блестяще» в разных формулировках, а одно — «в двадцать седьмой формуле опечатка, единица вместо семёрки»). Опечатку я исправила, и Ольвен подтвердил: математически ритуал работает.

— Практически — неизвестно, — добавил он. — Никто никогда не делал ничего подобного. Но если кто-то и может — то вы, дитя моё.

— Вместе с Виреной, — напомнила я.

Ольвен снял очки. Надел. Снял. Его ритуал тревоги.

— Вирена — переменная, которую я не могу рассчитать. Она сказала правду о Дель'Арко — в этом я уверен. Но она не сказала всю правду. Так не делает никто — кроме вас, что, откровенно говоря, пугает меня больше всего остального.

— Вирена скрывает что-то?

— Вирена — мать, которая отправила дочь на смерть и тридцать лет жила с этим. Такие люди всегда скрывают. Не потому что злы — потому что привыкли. Скрывать — их способ выживать. Как ваши числа — ваш.

Он был прав. Но у нас не было другого выхода.

Днём — Тесса. Разведка. Она принесла полный отчёт о Мервине: когда встаёт (рано), когда ложится (поздно), куда ходит (канцелярия, голубятня, кладовая — в таком порядке), с кем говорит (ни с кем, кроме одного стражника, которого Тесса подозревала в получении мзды).

— Стражник, — сказала я. — Имя?

— Гардан. Второй смены. Стоит у восточных ворот через ночь. Мервин носит ему вино каждую вторую пятницу.

— Вино или инструкции?

— И то и другое, миледи. Гардан после вина становится разговорчивым. А Мервин задаёт вопросы — кто приезжал, кто уезжал, были ли чужие голуби.

Второй шпион. Или — контролёр первого. Дариен не доверял никому, даже собственному агенту.

— Тесса, в день ритуала Гардан должен быть далеко от восточных ворот. Можешь устроить?

— Конюх Торен, — сказала Тесса без заминки. — Гардан должен ему три монеты за кости. Торен попросит — Гардан побежит. Подальше.

— Тесса, когда всё закончится, я выбью тебе не шубу — стипендию. В любую школу, которую выберешь.

Тесса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Правда?

— Правда.

— Я хочу в школу целителей, — сказала она быстро, как будто боялась, что я передумаю. — В Серебряную школу в столице. Там учат четыре года, и нужна рекомендация от лорда.

— Ты её получишь.

Тесса моргнула. Быстро, несколько раз. Потом выпрямилась, подняла подбородок и сказала — голосом, который дрожал только чуть-чуть:

— Тогда Гардан будет далеко от ворот. И Мервин не отправит ни одного голубя. Я клянусь.

Она ушла. Я смотрела ей вслед и думала: вот ради кого всё это. Не ради формул. Не ради проклятия. Ради Тессы, которая хочет лечить людей и не может, потому что родилась служанкой в замке, где хозяйничает проклятие.

Ради двухсот сорока человек, которые заслуживают жить без тени.

Вечером — Рик. Финальная координация. Он знал замок как свои пять пальцев — каждый коридор, каждую комнату, каждого человека.

— Завтра утром, — сказала я. — Кайрен соберёт людей в большом зале. Объяснит. Попросит.

— Лорд Кайрен не умеет просить.

— Я знаю. Я буду рядом.

— Вы тоже не умеете просить, — заметил Рик. — Вы умеете командовать и называете это «объяснять».

— Рик!

— Я буду в зале. Первым. Если лорд замолчит — я выступлю. Люди послушают меня. Они привыкли.

— Спасибо.

— Не за что. — Он помолчал. — Леди Маша... — первый раз он назвал меня по настоящему имени, — если ритуал не сработает...

— Он сработает.

— Если нет. Что тогда?

Я посмотрела ему в глаза. Серые, спокойные, как горный камень. Глаза человека, который пережил троих лордов и потерял больше, чем был готов назвать.

— Тогда мы попробуем снова. Другим способом. Но не остановимся.

Рик кивнул. Взял поднос — серебряный, как обещал, с ужином, чаем и маленькой вазочкой, в которой стоял один горный цветок, белый и хрупкий.

— От Тессы, — сказал он. — Она нашла у стены. Говорит, первый в этом году. Ранний.

Ранний. Как надежда — раньше срока, хрупкая, но живая.

Я поставила цветок на стол, рядом с формулами. Белый лепесток на фоне чёрных чисел. Красиво. Нелогично. Правильно.

Ночью я не спала.

Лежала в темноте, считала формулы и слушала пульс — его пульс, далёкий, тяжёлый, упрямый. Кайрен в западном крыле. Последняя ночь.

Завтра ритуал.

Завтра — или мы освобождаемся, или узнаём, что мои расчёты — ошибка. Но бухгалтеры не ошибаются в расчётах. Бухгалтеры ошибаются в людях.

Люди. Двести сорок человек. Завтра утром Кайрен встанет перед ними и скажет правду. Всю правду — о проклятии, о том, что он умирает, о том, что ему нужна помощь.

Он не умеет просить. Но он научится. Потому что иногда попросить — это не слабость. Это сила. Самая трудная, самая настоящая сила.

Я повернулась на бок. Прижала ладонь к рёбрам.

«Я рядом, — подумала я. — Я здесь. И завтра мы всё исправим.»

Тепло под рёбрами шевельнулось — согласием.

Или мне показалось. Но иногда «показалось» — это достаточно.