Глава сорок восьмая: К’Рэйг

В поселке некогда закрытого типа, недалеко о столицы, есть небольшой клуб.

Когда-то считался элитным местом, где состоятельные лунники иногда проводили будни в компании себе подобных и с бокалом хорошего ви́ски (того, который при всем желании невозможно найти на полках даже самых престижных баров). Помню, что и в моей жизни был период прокрастинации, когда я находил некий сакральный смысл в таком времяпрепровождении. Правда, это быстро прошло, и с тех пор я давно забил на такие «радости жизни богатых и солидных».

Но никогда бы не подумал, что вспомнить о них придется в таких… гмм… дерьмовых обстоятельствах.

Сейчас клуб закрыт, да и сам поселок по неведомой мне причине пришел в упадок. Где-то слышал, что всплыла информация, будто поселок построили на месте большого кладбища, которое просто сравняли с землей, но «забыли сообщить об этом» будущим жильцам. А те, в свою очередь, сильно расстроились, прознав про то, что, в сущности, живут на чужих костях.

Не уверен, что эта информация верна, но сейчас мне до нее нет дела. Главное, что поселок почти пуст.

Мой информатор, Сергей, позвонил примерно через час после того, как Маргарита «поехала на встречу» (тогда я еще не знал, что она снова обвела меня вокруг пальца и сделала именно так, как привыкла делать всегда - по-своему). Обмен двумя фразам даже и разговором нельзя назвать, потому что Сергей сказал только название поселка, а я сказал только «спасибо».

Кода сегодня подъезжаю к «пункту назначения» - там уже стоит пара знакомых автомобилей. Один из них - представительский внедорожник премиум-класса - принадлежит, как бы странно это не звучало, маленькой хрупкой женщине. И совсем не случайно, что она оказалась здесь - на территории закрытого мужского клуба, вход в которых не всегда открыт даже для избранных мужчин. Я паркуюсь рядом, выхожу и направляюсь прямо к ней. Со спины если посмотреть - девчонка-старшеклассница, и одета соответствующе - в драные узкие джинсы с пестрым принтом, кроссовки на массивном каблуке и необъятных размеров свитер. Она не сразу меня замечает - о чем-то эмоционально спорит по телефону. Когда откашливаюсь, чтобы обозначить свое присутствие - резко замолкает и оборачивается. Кивает очень сдержанно.

— Просто вырви мне этот эфир, - жестко требует у кого-то на другом конце мобильной связи. - Мне плевать, как ты это сделаешь и сколько придется заплатить - мне нужно полчаса времени на федеральном канале. И я хочу, чтобы никто, никакой поганый журналистишка, не смел затыкать мне рот!

Отвечают ей или нет - я не знаю, потому что она просто сует телефон в задний карман джинсов, достает сигареты и закуривает. Ее нервозность выдают изредка подрагивающие пальцы.

— К’Рэйл. - У нее низкий хриплый голос, уставшие блеклые глаза и густая паутина морщин, выдающая уже давно не «бальзаковски возраст». Я и сам не знаю, сколько ей, но как бы там ни было - она позволяет себе называть меня «юношей», а этого не делал никто, даже солидные акулы бизнеса.

— Мад’а, - так же сдержанно обращаюсь к ней по имени. Замечаю ее направленный в сторону моей машины вопросительный взгляд. - Гвоздь программы еще в пути.

Она едва заметно кивает, задумчиво и глубоко затягивается и несколько минут просто курит, глядя куда-то перед собой, как будто там крутят только ей одной доступное кино.

— Моей… внучке было тринадцать. - Когда Мад’а нарушает молчание - ее голос становится совсем глухим, а серые, и без того потускневшие глаза, почти совсем бесцветными. - Она всегда была очень одаренной, а я всегда хотела дать ей больше. Вы знаете, как это бывает - бабкам всегда внуков жальче, чем родных детей.

Я молча поджимаю губы.

— Ах, ну да, - Мад’а понимающе кивает.

Имя ее внучки я нашел среди тех немногих людей, которые рискнули подать заявление на Лакса. Я сначала даже глазам своим не поверил. Имя этой женщины слишком на слуху, чтобы кому-то в здравом уме и крепкой памяти пришло в голову соваться к ее родным. Только позже, немного покопавших в бумажках из архива, добавив немного своей личной информации и понимания что к чему, смог сложить все это в более-менее соответствующую реальности картину.

Ее дочь, вопреки воле матери, связалась с простым смертным и, как итог, лишилась родительской поддержки и стала изгоем в нашем «высоком и уникальном» лунном обществе. Даже сейчас, спустя много лет, отношения лунников с простыми людьми всегда натыкаются на осуждение и насмешки, а в те годы - любой лунник, который рисковал открыто заявлять о чем-то подобном, подвергался откровенному осуждению и презрению. Скорее всего, Мад’а разорвала все связи с дочерью и какое-то время полностью от нее дистанцировалась. А та, насколько я понял из найденных документов, назло решила полностью отказаться от всех корней - взяла фамилию мужа, изменила данные о рождении и на долгие годы просто «исчезла» с родительских радаров.

— Я случайно узнала о том, что у меня есть внучка, - как будто слышит мои мысленные размышление лунница. Снова тянется за телефоном, немного нервно что-то проверят и опять роняет его в карман. - Увидела их с дочерью в каком-то магазине одежды для бедных - мы делали репортаж для ТВ, и мои пиарщики решили, что мой слишком суровый и консервативный образ нужно смягчить «нотой всеобщей любви».

— Звучит как откровенная лажа, - позволяю себе ремарку, хотя на языке крутится куда более крепкое слово.

— Общественное мнение почему-то охотнее ест вот такую лажу, юноша - вам ли не знать.

Ее потухший, но пристальный взгляд неприятно щекочет в области кадыка. Наверное, Дар этой женщины как-то связан с менталом, потому что я не особо «падок» на все эти невербальные игры мускулами. Но ее взгляд выдержать довольно сложно. Сопротивляюсь до последнего.

— А вы крепкий орешек, юноша, - говорит с некоторым удивлением и отворачивается, чтобы снова сосредоточить внимание на каком-то ей одной «видимом» образе. - Она не позволила мне познакомиться с внучкой. Просто сказала «нет» и все. С тех пор я могла только украдкой следить за ними - сидеть в машине и смотреть, как мои девочки ходят в дешевые магазины, носят дешевые вещи с рук и не могут позволить себе… почти ничего. Примерно тогда я поняла, что деньги не имеют никакой ценности, если за эти деньги не можешь сделать совсем ничего.

Она снова надолго замолкает, а я прокручиваю в голове окончание истории.

Ее внучка была участницей школьной команды по легкой атлетике. Я вспоминаю ее на фото - высокая не по годам, очень худенькая, по-лунному бледная. И несмотря на весьма посредственную внешность - выделяющаяся на фоне остальных девочек из команды. Видимо, Лакс на это и запал.

Я гоню от себя кровожадные порывы и иду вслед за историей.

Судя по заявлению, старый урод надругался над ребенком в спортивном лагере, который спонсировал его фонд и куда девочек в качестве «приза» привезли после выигранные школьных соревнований. Естественно, дело замяли.

Девочка… не смога пережить.

А ее мать… предпочла добровольно отправиться следом.

Я сжимаю кулаки и с огромным трудом проглатываю очередной позыв не сдерживать злость. Хорошо, что прямо сейчас Лакс не стоит передо мной - вряд ли я нашел бы силы дожать весь план до конца.

— Мне жаль, - говорю глухо.

— Я узнала слишком поздно, - так же едва слышно отзывается Мад’а. - Все случилось так быстро. Считаные дни.

Зачем-то киваю, хотя ей точно не нужно мое сочувствие.

— И так, юноша, - голос лунницы становится жестче, - что я должна вам за столь щедрый «подарок»?

— Предпочитаю сначала дождаться появление «подарка».

— Разве это не он? - Мад’а указывает подбородком в сторону единственной ведущей сюда дороги, на которой появляется едва заметное, но быстро приближающееся пятно автомобиля. - Или есть другие желающие поквитаться с насильником?

— Желающих, думаю, было бы достаточно, если бы у меня была возможность как-то с ними связаться, - озвучиваю то, над чем думал и усиленно работал последние дни. С тех пор, как узнал правду. - К сожалению, почти все из тех, над кем поглумилась эта тварь, предпочли вырвать эту страницу из своей жизни. Кроме вас, Мад’а, я больше ни на кого не смог выйти. Хотя, поверьте, очень старался.

Она продолжает следить за автомобилем, но все-таки отвечает:

— Юноша, если хотя бы половина того, что о вас говорят - правда, я не сомневаюсь, что вы… как это говорится у людей? Рыли носком землю?

Я ее не исправляю, а вместо этого приглашающим жестом зову к воротам, куда же подъезжает автомобиль. Хорошо, что у меня есть эта пара минут, чтобы заставить себя не бросаться на ублюдка сразу, как только его мерзкая рожа появится из дверей. А она появится - потому что такой был план.

Мад’а украдкой скрещивает пальцы и уже почти не сдерживает нервозность. Кровь отливает от ее и без того бледных щек, но, когда дверь у водительского сиденья открывается и оттуда выходит мой начальник службы безопасности, она немного оторопело поворачивает голову в мою сторону. Я кивком предлагаю просто подождать, потому что Лакс - не тот пассажир, которого стоит катать с комфортом на заднем сиденье.

— Вы действительно осмелились?.. - Лунница наблюдает за тем, как водитель степенно обходит машину и легко поддевает крышку объёмного багажника. - Неужели и бантик повязали?

— Нет, - пожимаю плечами. - Боюсь, я бы не удержался от желания затянуть узел потуже.

Кстати, за все время нашего недолгого общения она ни разу так и не попыталась узнать, какие у меня личные счеты с Лаксом. И хорошо, потому что я все равно не смог бы настолько разоткровенничаться. Еще и потому что не считаю себя вправе обсуждать трагедию моей Марго без ее личного согласия.

Когда Лакса, как отребье, достают из машины в две пары крепких рук (на помощь начальнику службы безопасности приходит его помощник - он за него поручился как за самого себя), старый урод не в силах устоять на ногах и неуклюже заваливается прямо на колени как нарочно прямо перед Мад’ой. Она издает низкий то ли рык, то ли стон, и прежде, чем я успеваю что-то предпринять - наотмашь бьет его по лицу. Удар такой сильный, что плешивая голова Лакса откидывается назад почти что с хрустом.

— Давно хотела это сделать, - шипит Мад’а и отступает от старика. - В следующий раз, юноша, остановите меня, потому что хук правой мне ставил мой покойный супруг.

— Отличная работа, - одобряю увиденное и даю отмашку, чтобы Лакса заволокли внутрь дома.

Мы молча идем следом.

И я снова мысленно благодарен этой женщине, что она не сует нос в мои личные мотивы. Возможно потому, что ей на них плевать, ведь теперь она, наконец, получила то, о чем давно мечтала. А я получу то, о чем давно мечтал я.

Внутри клуба уже давно не царит былая роскошь – здание, само собой, заброшено, и о прежнем великолепии напоминают лишь редкие темные пятна на стенах, оставленные картинами, которые уже давно вывезли в неизвестном направлении. Я брезгливо отпихиваю ногой коробку от презервативов и надеюсь, что это - единственное свидетельство «бурной» ночной жизни, которое я здесь увижу. Моя спутница как будто даже не смотрит по сторонам - ее внимание сосредоточено на пятках Лакса, которые безвольно тянутся по полу, пока мои парни под руки волокут его размякшее тело. Готов поспорить, что если бы не наша с ней предварительная договоренность - она бы уже сделала с Лаксом то, до чего у меня самого давно чешутся руки.

— Не подумайте, что я ставлю под сомнение вашу осторожность, но… - Она делает многозначительную паузу. - Свое я уже пожила, юноша, и готова к любым последствиям, но вы, я слышала, недавно связали себя узами брака.

— Я предпринял все необходимые меры безопасности.

На самом деле, план был прост - и потому хорошо и качественно реализуем. Мой личный опыт в бизнесе показал, что чем сложнее схема - тем больше вероятность, что на любом этапе какой-то ее участок обязательно выйдет из строя. Хочешь сделать что-то быстро и хорошо - не мудри. Хотя не обошлось и без доли риска. И, чего уж там, везения.

Мне нужно было выманить Лакса на свою территорию. В то время, которое нужно мне.

А сделать это можно было только одним способом - заставив этого ублюдка прийти самому. Сделать так, чтобы его поганые мозги закоротило. И тут пригодились их с Ш’Иреном дебаты. Как говорил дьявол в одном известном голливудском фильме: «Тщеславие - мой любимый грех». И мой - тоже. Я хотел бы сказать, что Лакс собирался влететь в мой офис и устроить мне демонстрацию своего Дара, а заодно - напомнить о нашем «договоре» и опозорить на весь лунный мир, но это не так. Единственное, чего жаждало его уязвленное эго и разбитая гордость - указать, где мое место. Поэтому его мозги не работали. Ни капли. И поэтому он сам примчался к моему офису.

Где его уже ждали, «оприходовали» и увезли в неизвестном направлении.

А когда завтра ко мне явятся полицейские и попросят предъявить им записи камер слежения, то увидят, что как раз тогда, как раз в те пять минут, служба безопасности проводила плановую перезагрузку систем - и камеры, увы, были выключены. И во всех прошлых записях они увидят аналогичные проверки каждые полгода, в тот же день, в то же время.

Комар носа не подточит.

И уж тем более никому и в голову не взбредет искать связь между мной - бывшим неудавшимся политиком - и вдовой-отшельницей, эксцентричной миллионершей и одиночкой. При всем желании, но цепочку, которая могла бы нас связывать, составить еще сложнее, чем провести логическую связь между словами «Вселенная» и «криль».

Когда мы заходим в маленький кабинет с потрескавшимися стенами и парой диванчиков, Лакса пихают на один из них. Он так обескуражен, что даже не сопротивляется - только безумно вращает глазам и изредка щурится, как будто пытается навести резкость зрения. Неудивительно, после такого-то хука правой.

— Что я… - мямлит Лакс, но остаток фразы тонет в сухом лающем кашле.

Никто из нас не спешит ему помогать. Я шкурой чувствую, что нас с лунницей в эту минуту связывает молчаливое и почти приятное чувство понимания того, как одна тварь, которая не должна топтать землю, уже начинает испытывать боль и страдания.

— Что происходит?! - наконец, выплевывает Лакс, и его слова действительно похожи на противный собачий лай. Так бывает, когда пес слишком долго лает, а хозяин не делает ничего, чтобы успокоить животное, и под конец животное лает как на издыхании. - Ты?!

Его взгляд устремляется на меня, и на лице проскальзывает что-то, что я назвал бы тяжелой мыслительной деятельностью, попытками найти и прощупать связь между им, мной, дорогой в багажнике автомобиля и женщиной, которая едва не выбила ему зубы. И если первая часть цепочки понятная и лежит на поверхности, то с Мад’ой он явно теряется.

— Привет, Лакс, - пытаюсь изображать агрессивное дружелюбие, но оно получается слишком агрессивное. Лакс даже пытается пятится назад, насколько это вообще возможно, сидя на диване. - Как видишь, наша встреча состоялась.

— Я не понимаю, что происходит, - снова, словно заевшая пластинка, повторяет он. - Кто эта сумасшедшая и почему она…

Я успеваю заметить взмах руки лунницы.

Честно говоря, я мог бы успеть ее остановить, просто сделав шаг вперед и перекрыв траекторию удара плечом. Но я не хочу. Сильнее, чем я сам хочу оторвать ему руки и ноги, это хочет сделать она, но из нас двоих, пожалуй, даже в моем испепеленном злостью чувстве сострадания еще осталось что-то живое. А вот у нее - вряд ли. Поэтому, хоть я и физически сильнее, ее удар доставляет ему больше страданий, потом что задевает больше и глубже, до самой гордости и немощности.

Когда Мад’а бьет его нова и снова, словно видит перед собой не человека, а тренировочный боксерский снаряд, я просто наблюдаю за всем этим. Без эмоций. Без жалости. Лишь изредка отмечая, что голова Лакса начинает беспомощно «кататься» назад на тонкой и сухой шее. И что если лунница не умерит пыл в ближайшее время - Лаксу будет очень тяжело выбраться из этой передряги живым. Не то, чтобы меня это заботило, но до определенного момента, о котором мы договорились заранее, я бы предпочел видеть этого ублюдка хотя бы условно живым.

К счастью, Мад’а останавливается сама. И быстро отступает, как будто осознает, что если задержится рядом еще хоть на секунду - последствия могут быть необратимыми.

— Вот, - протягиваю ей свой носовой платок, когда она потирает запястье - и на сбитых костяшках отчетливо проступает следы крови.

— Благодарю. - Она быстро перевязывает ладонь, пару раз сжимает и разжимает пальцы. - Простите, юноша. Я… слишком долго этого ждала.

Понимающе киваю - и какое-то время мы оба смотрим на стонущего Лакса, нос и рот которого заливает темная слюна. Отвратная картина - в других обстоятельствах я не нашел бы в ней ничего радующего глаз, но сейчас она будит во мне определенное низменное ликование.

Через пару минут Лакс все-таки возвращает силы и кое-как удерживает голову вертикально, пытаясь рассмотреть нас заплывшими в свежих синяках глазами. При этом его лицо так кривится, будто вместо двух людей подонок видит всадников апокалипсиса. Что, впрочем, лично для него может быть чем-то из одной стихии.

— Вы оба… - ему едва хватает сил разжимать губы, - … за это… поплатитесь.

— Может, врезать ему еще раз? - интересуюсь у своей спутницы - и она тут же кивает. Но когда поднимаю руку - успевает придержать мой локоть.

— Я хочу, чтобы он рассказал правду. Разве мы здесь не для этого?

Откуда-то в ее руке появляется маленький диктофон - небольшая стальная штука, едва ли больше спичечного коробка. Я даже не сразу понимаю, что это, пока не замечаю характерную череду отверстий микрофона на одной из граней. Мад’а присаживается переде ним - и я хорошо вижу, как брезгливо дрожат крылья ее носа. Отчасти потому, что и я чувствую то же самое - глубокое отвращение от одной мысли, что приходится находиться рядом с этой падалью.

— Анна Шубина, - спокойно говорит лунница, и в моей памяти всплывает фото бледной девчушки в спортивной форме и с еще нескладными, слишком крупными коленями на тонких ногах. - Повтори. Ее. Имя.

— Я не…

— Повтори! - рявкает Мад’а - и Лакс втягивает голову в плечи, как старая тухлая черепаха.

— Шубина, - едва шамкает в ответ.

— Анна Шубина, - требует женщина. - Повтори ее имя, подонок, пока я не затолкала его тебе в глотку вместе с твоим поганым языком.

Я часто слышал о том, что доведенные до отчаяния женщины бывают крайне жестокими, но впервые сталкиваюсь с этим лично. Признаться, от убийственной холодности ее голоса у меня буквально мороз по коже. Это и близко не то же самое, что хлесткие беспощадные звуки ударов, которыми она «угощала» Лакса. Даже не хочу представлять, как она жила все эти годы с таким мраком в душе.

Но Лакс повторяет - четко имя и фамилию, как будто уже начинает понимать, что еще одну канонаду кулаков этой женщины он может и не пережить.

— Ты помнишь ее? - спрашивает Мад’а. - Помнишь, что ты с ней сделал?

Ее голос все тише и тише, но с каждым полутоном - все более жуткий.

Я как будто слышу в нем вой той женщины, которая в один день потеряла и внучку, и дочь. Как она пыталась вернуться в их жизнь, строила планы, как исправить ошибки прошлого, а потом их… просто не стало. И все это время она жила с мыслью о том, что ничего не смогла сделать, чтобы защитить их от больного ублюдка.

Ставлю на ее место Марго… и нервно сую руки в карманы брюк.

— Рассказывай, мразь, - лунница сует диктофон прямо Лаксу под нос. - Ну!

Он больше не сопротивляется. Просто начинает рассказывать.

Вспоминает мелочи, детали. Пару раз мне даже кажется, что он их как будто… смакует что ли. Словно все это время берег и носил в памяти картинки своих зверств, доставал их оттуда и наслаждался. Лакс помнит детали времени суток - окрашивает их характерными штрихами - помнит, во что была одета девочка, помнит, как и когда впервые заговорил с ней. Он настолько ныряет во все это, что начинает по-змеиному облизывать разбитые и распухшие губы. И Мад’а тихонько скулит, опадает назад, прямо на голый пол. Я едва успеваю ее подхватить.

— Зачем вы это затеяли? - Лакс растягивает рот в безумной улыбке, как будто хочет прихвастнуть посиневшими влажными деснами. - Чтобы что? Свергнуть меня? Думаете, кто-то поверит записи?

Он гадко булькает, и в этих звуках отчетливо слышны ноты триумфа.

Вид сломленной женщины его определенно воодушевляет.

И за всем этим маршем веселья старый урод совершает свою главную ошибку - он теряет меня из виду. Или просто сбрасывает со счетов, решив, что мне не хватит смелости лично замарать руки.

Я помогаю женщине снова встать на ноги и осторожно провожаю ее до выхода. Она с трудом, но все-таки самостоятельно переставляет ноги и уже за дверью тянется за сигаретой, молчаливо предлагая закурить и мне тоже. Я отмахиваюсь. На этот раз надо сдержать данное самому себе обещание.

— Я благодарна вам, юноша, - снова глядя в пустоту перед собой, говорит Мад’а. Это невозможно объяснить никакими законами, но она как будто разом постарела за последние несколько минут. - Мне нужно было это услышать. Даже если вы не одобряете подобные вещи.

— Я не одобряю только то, что творил этот нелюдь, - озвучиваю свои мысли. А заодно и максимально прямолинейные планы: - Вам лучше уехать, Мад’а. Думаю, остальное не должно ни в коем случае вас касаться.

Она соглашается без лишних уговоров.

А у меня остается мои несколько минут злости, которые я собираюсь использовать на всю катушку.