Глава 17

Няня смотрела выжидательно.

Я потянулась к пяльцу. Натянуть салфетку — это то, с чем я справлюсь. Дальше… Я смогу обмануть отца, мачеху, но не няню Милимаи. Должна ли я сказать правду? И есть ли другой выбор? Для меня в конечном счёте всё упиралось в клятву. Беречь… Пожалуй, выбрать из двух зол наименьшее будет лучшим решением.

Я взяла ощерившуюся иголками подушечку, повертела. Иглы отличались размером, толщиной и даже формой ушка. Пальцы ничего не подсказали, поднимать пласт воспоминаний, касающихся вышивания, не хотелось, да и смысла не было. Я выдернула иглу наугад, покрутила.

Пять голубых лепестков, жёлтая серединка. Я выбрала светло-синюю нить, оторвала от катушки и далеко не с первого раза попала в ушко. Няня наблюдала за мной, и её губы подрагивали.

— Разве ты не знаешь, что вы обе были обречены? — резко спросила я.

Няня вздрогнула.

Не ожидала, что я покажу зубы? Зря.

— Ты хотела умереть этой зимой, и утянуть за собой свою воспитанницу?

— Н-нет.

— Что именно «нет»? — я говорила ровно, но няня почему-то съёживалась. — Нет, ты не знала, что вы очень скоро умрёте, или нет, ты не хотела двойных похорон?

— Я описала наше бедственное положение в письме и отослала его господину.

— Хм… Каждый шаг для тебя проблема. Как именно ты отослала?

— Неделю назад, я спускалась и даже выходила. За медяшку деревенский мальчишка привёл своего отца. Я узнала, что его сосед собирается в город и передала конверт.

Как по мне, крестьянин скорее прикарманит бумагу, чем действительно потащится на почту — последнее время я не слишком хорошего мнения о людях.

— Неужели ты ждала, что он поможет?!

— Это мачеха убедила его отослать нас.

Хм…

— Неважно. Ты представляешь себе, как себя чувствовала твоя драгоценная Мили? Каково ей было осознавать приближение смерти? Каково ей было каждый день бороться за ваше существования, зная, что финал неизбежен и скор? Знаешь, каково ей было видеть твоё отчаяние?! — я повышала голос, но не позволяла себе говорить слишком громко. За стеной Ён.

Я втыкала иглу в хлопок, натягивала нить, делала следующий стежок. И должна признать, получалось у меня откровенно уродливо. Стежки «плясали», ложились рыхло и совершенно не совпадали между собой ни размером, ни углом наклона, однако, зная, что провалила экзамен, я находила в вышивке некоторое успокоение.

— Знаешь, каково это, будучи совершенно неподготовленной, оказаться ответственной за жизнь родного человека?! Да она с ума сходила! Ты знаешь, каково это?!

— Бедная моя девочка…

— Твоя девочка не верила, что её может ждать хоть что-то хорошее, но она болела за тебя, последние её мысли были о тебе. Нет, ничего плохого. Тело лишь прибежище души. Мили искала свободы от тесноты гроба, и ответственность была единственной нитью, удерживающей душу. Когда я поклялась заботиться о вас, Мили по-настоящему обрела свободу. Мне жаль.

— К-кто ты?

— Я та, кто взял на себя обязательства, слишком тяжёлые для Милимаи. Сейчас она спокойна за вас, свободна и счастлива. Разве вы не рады за неё? Но радоваться мало. Вы должны приложить некоторые усилия, чтобы она могла оставаться свободной и наслаждаться своим новым положением.

Няня хватала ртом воздух.

— Но как…? — слабо пробормотала она, словно не ко мне обращалась, а разговаривала сама с собой.

— Возвращаясь с черничника, Милимая оступилась, упала и не смогла подняться.

Я снова пронзила ткань иглой. Два последних стежка, громоздкий узел закрепил нить. Я с некоторым отвращением посмотрела изуродованную салфетку, но не могла не признать, что с задумкой я всё-таки справилась. Пять лепестков, светло-синих внутри и тёмных по контору, жёлтый узел вместо сердцевины.

Я снова посмотрела на няню:

— Просто отнеситесь к этому как к услуге, которую я оказываю Мили.

Няня звучно хлопнула ладонью по деревянной боковине кресла.

— Ты украла мою Мили?! Верни! Ты должна вернуть её немедленно!

Так и знала, что признаваться было плохой идеей.

Я закатила глаза:

— Каким образом? Её душа ушла добровольно. Мне жаль. Но Мили отправилась навстречу Небу, и она была счастлива… Возможно, она найдёт лучшую долю, как нашла я. Определённо, я о вас позабочусь.

Няня не слушала. Уткнувшись лицом в колени, она разрыдалась горько, безнадёжно и безутешно. Я бы предпочла дать ей успокоительное и отправить спать, но ничего подобного под рукой не было. Я немного посидела, выжидая. Уйти просто так я не могу. Вдруг ей станет плохо?

Не понимаю, на что рассчитывала Мили…

— Верни! — няня протянула руку и схватила меня за запястье. — Верни!

Я не вырывалась, но и не отвечала. Всё, что могла, я уже сказала. Мне по-человечески жаль и Мили, оказавшуюся заложницей отцовского отношения, и няню, которая любила ребёнка, но не смогла защитить.

Но себя мне тоже жаль.

— Для Мили это был способ позаботиться о вас, — я предприняла очередную попытку хоть немного утешить пожилую женщину.

Няня не слушала:

— Мили, доченька, вернись…

Мне осталось лишь наблюдать. Я освободила вышивку из пяльца, собрала швейные принадлежности обратно в бумагу. Возвращать салфетку с уродливой незабудкой смысла не было, и продолжала вертеть её в руках.

Няня тряслась от рыданий, дрожь становилась всё сильнее. Я мысленно дала няне минуту. Не успокоится — пущу в ход самый надёжный метод: залп холодной воды в лицо. Мне совершенно не нравилось, что няня загоняет себя в истерику.

Помощь пришла неожиданно. Распахнулась дверь, цокнули копытца. С рук жрицы спрыгнул Сахарок. Оленёнок звонко чихнул, прыгнул к няне, преодолев расстояние одним прыжком. Мне почудилось, что Сахарок смотрит на меня с некоторым лукавством, но он быстро отвернулся, встал передними копытцами няне на колени, фыркнул.

Воспользовавшись шансом, я просто удрала из комнаты.

Убедившись, что Мрысья готовит спальню для жрицы, я прошмыгнула в свой кабинет. Ага, уже своим считаю… Надеюсь, няня сможет смириться с выбором Мили, и мы приспособимся друг к другу.

Я вспомнила, как няня упомянула, что отослала барону письмо, в котором рассказала о нашем бедственном положении. Напишет ли она второе письмо? Что же, я буду очень внимательной. Пусть пишет, но я не позволю письму уйти.

Я помнила своё намерение пойти в деревню, но я чувствовала себя слишком вымотанной, поэтому я продолжила разбирать найденные в библиотеке книги, и в какой-то момент мне даже повезло. «Ведение большого поместья» может быть весьма полезным. Я отложила книгу и продолжила поиски.

В спальню я вернулась ближе к ужину. Парень ещё спал, и я заняла Ёном. Требовалось обработать рану, оценить, как идёт заживление, сменить повязку — словом, обычная медицинская рутина.

— Госпожа, я благодарен вам за спасение моей жизни. Но я бы хотел спросить. Возможно ли восстановить пальцы?

Я задумалась. Донорская трансплантация вряд ли известна в моём новом мире, а у меня не достаточно квалификации, чтобы замахиваться на нечто столь грандиозное. Да и как я буду проверять совместимость?

— Вряд ли я смогу вам помочь, Ён. Я маг смерти. Вы когда-нибудь слышали, чтобы конечности отрастали вновь? Теоретически, восстановление кожи после пореза и восстановление руки — явления одного порядка, одной природы. Я бы проконсультировалась с магом жизни. Если он сможет стимулировать и поддерживать вашу регенерацию, то всё осуществимо. Но не питайте ложных надежд. Задача слишком сложная, мне трудно представить, что ваше тело с ней справится.

Ён вновь принялся вертеть ладонь перед лицом.

— Я обдумаю, что можно сделать, — пообещала я.

— Мили, я не ослышался, вы собираетесь совершить ещё одно чудо?

О, проснулся.

Я прошла к кровати, присела на край.

— Как самочувствие? Посмотрим, что тебе дал ритуал?

Я сняла повязку и не поверила своим глазам. Не удержавшись, я даже пальцем провела вдоль раны, ощущая под подушечкой пальца бархатистую кожу. Тёплую, но не горячую — воспаления нет. Я хотела убедиться, что то, что я вижу, не обман зрения. След пореза оставался, но разительно отличался от того, каким он был утром.

— Можно снимать швы, — решила я.

За несколько часов зажило так, как не зажило бы и за несколько дней.

Парень ничего не сказал, и некоторое время я работала в приятной тишине, нарушаемой лишь резкими вдохами пациента, когда я, удаляя шёлковые нити, случайно делала что-то слишком болезненное.

Подрезая и выдёргивая ниточку за ниточкой, я настолько увлеклась, что даже не заметила, как Ён принёс корзину с ужином. И только закончив накладывать свежую повязку, я уловила аромат свежей выпечки.

Скальпель пропорол ладонь и ушёл в руку, синева рассеялась.

Парень тотчас подал голос:

— Когда я могу начать вставать?

Какой нетерпеливый.

— На самом деле я бы советовала соблюдать постельный режим ещё сутки, а лучше двое, но до ванной дойти можешь.

Разрешение скорее было шутливым, хотя я не сомневалась, что парень им воспользуется. Парень стал вставать немедленно. Плавно сел, опираясь на локоть. Я наблюдала. Меня порадовало, что он не спешит и прислушивается к ощущениям.

— Совсем не болит, — заверил он.

Он спустил ноги на пол. Ён метнулся вперёд, подал руку.

— Может, завтра? — предложила я.

Парень упрямо мотнул головой, поднялся, сделал шаг вперёд и, похоже, нацелился пройтись по комнате. Я была менее оптимистична и прикидывала, как загнать слишком рьяного пациента обратно в пастель.

— Ужин? — парень добрался до стола.

— Ён, откуда?

— Забрал в будуаре вашей няни. Ваша служанка принесла и ушла продолжать уборку. Не волнуйтесь, госпожа, меня служанка не видела, только жрицу.

— Спасибо.

Убедившись, что парень сел за стол и его рана в порядке, я забрала две порции и отнесла няне, но пожилая женщина никак не отреагировала. Она перестала плакать и теперь лежала, уставившись безучастным взглядом прямо перед собой. Сахарок прыгал по дивану, не то развлекаясь, не то пытаясь отвлечь няню. Наверное, узнать, что тело самого дорого тебе человека «носит» чужак ещё страшнее, чем просто смерть близкого. Я покачала головой и благодарно кивнула жрице, сидевшей на стуле и спокойно растиравшей нянины кисти рук.

Я молча поставила тарелки. Няня даже не взглянула. Мне показалось, она вообще ничего не замечает, пребывает в прострации. Ей бы укольчик.

— Позаботься о ней, — попросила я единорога.

Оленёнок фыркнул и ткнулся носом няне в плечо.

Я не стала задерживаться, я в этой комнате лишняя.

Вернувшись в свою бывшую спальню, я обнаружила, что… ужина уже нет. А парень почему-то одет и обут. Он сделал знак рукой, Ён тотчас вышел, и мы с парнем остались наедине.

— Что это значит? — спросила я, не скрывая недовольства. Как врач я очень зла.

Парень растянул губы в дьявольской усмешке:

— Госпожа, я вас ограблю, самым недостойным образом лишу вас пищи. В своё оправдание могу сказать, что для меня это жизненная необходимость.

— Вы уходите? — дошло до меня.

Парень кивнул.

Я замотала головой:

— Вы не можете! Вы совершенно не можете! За вашей раной нужно наблюдать ещё неделю, а то и больше. Вспоротый живот — не шутки.

Он кивал, чему-то улыбался. По-моему, даже забавлялся моим возмущением.

Когда я выдохлась, он посерьёзнел:

— Мили, я бы хотел остаться. Поверь, я знаю, что для меня это было бы правильно. Но я не могу. Я должен как можно скорее добраться до дома и заняться покушением. Пока я здесь, могут приняться за мою семью.

— Я понимаю…

Неужели всё? Я мысленно себя одёрнула. Это я к пациенту привязалась, как к единственному, с кем можно посидеть, поговорить, даже посмеяться. Но я-то ему совсем не нужна. Или? Ведь не просто так он тратит на прощание слова?

По-моему, самое время назвать имя.

Он взял мои пальцы в свои, ненадолго сжал:

— Мили, спасибо тебе за всё.

Ну же, имя.

Он не выпускал моей руки, но больше ничего не говорил. Казалось, мы вечность смотрели глаза в глаза. Я задержала дыхание. Чем дольше я смотрела, тем отчётливее понимала, что он не скажет. Кислорода стало не хватать. Я шумно втянула воздух, моргнула. Пленительные чары ореховых с золотом глаз развеялись.

Его пальцы соскользнули с моих, я потеряла ощущение тепла.

— Береги себя, Мили, и будь осторожна.

Как я должна это понять?

— Ты тоже, — я улыбнулась.

Я отбросила глупости и заставила себя попрощаться с парнем, как прощалась бы с любым пациентом, от души мысленно пожелала всего доброго. Мы больше не свидимся, счастливого пути. Я взяла эмоции под контроль, но всё равно было слегка обидно. Ладно, он не готов представиться полным имеем. Но почему не захотел назвать хотя бы сокращённое? Да хоть придумать… Но парень уходил безымянным. Я машинально помахала ему, только вместо платка у меня была салфетка с уродливой незабудкой.

— О? — глаза парня вспыхнули. — Неужели вы нашли время вышить для меня?

Что?! Что он несёт?

Я даже слов найти не смогла. Ответ должен был читаться на моём лице, однако парня ничего не смущало.

— Госпожа, благодарю.

Он исхитрился совместить вежливый поклон с совсем не вежливым рывком. Салфетка оказалась у него.

— Я сохраню ваш дар у своего сердца, госпожа! — его глаза смеялись.

— Пфф!

Он открыто рассмеялся, и его смех обернул меня как пушистое одеяло. На миг вернулось утерянное тепло, однако парень лишь подмигнул мне и, унеся салфетку в руках, вышел из спальни в будуар. Я постояла минуту, в очередной раз приводя мысли в порядок, и последовала за ним. Проводить до крыльца — разве не моя обязанность как хозяйки? Но не в будуаре, ни в коридоре, ни даже в холле уже никого не было.

Парень и его телохранитель исчезли, растаяли без следа.

Я вздохнула. На меня напал ступор. Парень был первым, кого я встретила в этом мире, и вот он больше не рядом. Нет, хватит глупостей. Это всё от неуверенности в своём положении. Хотя отрицать, что он мне понравился будет ложью.

Зато теперь мне есть, где спать, моя комната снова моя. Если думать в таком ключе, то бегство пациента скорее плюс, чем минус. Опять же, порции делить не придётся. Чувство пустоты не ушло совсем, но мне удалось слегка развеять его рациональностью.

Я заглянула к няне.

Пожилая женщина всё ещё оставалась на диване, но теперь она спала, и я принесла плед, укрыла её, под голову, стараясь не разбудить, подложила подушку.

Тарелки всё ещё стояли на столе. Одна была почти чистой, человек, который из неё ел, тщательно подобрал всё до последней крошки. Без сомнения, жрица. Вторая порция была нетронутой, и я без колебаний выбрала мясо. Собирала лучшие кусочки няне, а достались мне. Правда, остывшие.

Няня так и не проснулась. Я поторопилась уйти, тем более за окнами смеркалось — будет нехорошо в полутьме наткнуться на мебель и устроить грохот.

После няни я заглянула в спальню к жрице, увидела, как она чешет лоб млеющему Сахарку, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь — всё в порядке, жрица устроилась.

Наверное, время позволяло попытаться успеть сделать ещё пару дел, но я вернулась в свою, теперь снова свою, спальню. Я прошла прямиком в ванную, открыла кран холодной воды. С подогревом я так ещё ничего и не решила, лезть под ледяные струи не хотелось, и я ограничилась тем, что сперва умылась, а потом обтёрлась смоченным в воде полотенцем. Менять постельное бельё было лень. Я бы поручила Мрысье, но девица ушла сразу после того, как доставила ужин. Эх… Я вызвала скальпель и залила кровать синевой. Практически, стирка, только вместо пороша магия смерти.

Избавившись от платья, я забралась под одеяло, но сон не шёл. Я дремала, находясь между сном и бодрствованием. Когда над головой мелькнула стремительная тень, я подумала, что это лишь игра воображения.

Когда утром я проснулась, на подушке лежала незабудка.