Глава 22. Живая вода Великого Полоза.

Тайга не радовалась пришельцам, но и ходу не заступала. Старый ворчливый Леший, хоть и поминал людской род недобрым словом за каждую сломанную ветку, а всё же сдержал своё таёжное слово. После малахитовых палат застывшей Хозяйки, когда Аглая и Арсений вновь выбрались под низкое, свинцовое сибирское небо, лесной дух соткался прямо из косматого елового выворотеня. Он молча повёл корявым пальцем, указывая новую стёжку, и вывел их по короткой, тайной тропе аккурат к тому месту, где купец Илья Ветров встретился с Великим Полозом.

Это была глухая, притиснутая тремя скальными кручами прогалина у самой речной кромки. Вековые угрюмые лиственницы стояли здесь так тесно, что сквозь их косматую хвою едва пробивался блёклый предрассветный свет. Воздух пах сыростью, горелым торфом и тяжёлым, замогильным холодом, который всегда ползёт из глубоких пещерных трещин.

Аглая и Арсений ходили по этой прогалине, искали купца, заглядывали под каждый замшелый выворотень, но так и не нашли его. Земля здесь была взрыта, усыпана обломками старого хвороста, который Купец выронил из рук, когда перед ним развернулись золотые кольца, но самого купца и след простыл. Только наносная серая пыль слабо отливала едва приметными золотыми искрами, кои уже затягивало утренней росой.

— Нет его тут, Тая, — хмуро бросил Арсений, опираясь на свой суковатый посох. Его карий человеческий глаз уставился под ноги, а зелёный кошачий — тревожно сузился в вертикальную щелку, ловя чужой, змеиный запах, от которого кот внутри ведьмака вставал дыбом. — Опоздали мы. Увёл змей твоего батюшку в свои подземные норы.

— Не может быть, чтобы совсем следа не осталось, — упрямо выдохнула Аглая. Она крепче прижала к груди малахитовую шкатулку, выменянную у Хозяйки, и решительно шагнула вперёд. — Пошли дальше, Арсений. Полоз — царь над золотом, но греться он выползает под земное солнце как обычный змей. Кот твой чует, где тепло? Вот туда и пойдём.

Они пошли дальше по глухому, заваленному буреломом лесу, пробираясь сквозь колючие заросли дикого шиповника и цепкого папоротника. Урал вокруг них дышал тяжело, натужно, точно огромный великан ворочался в своей каменистой постели перед скорой зимой. Гранитные выходы породы становились всё выше, они топорщились из земли, как старые, серые рёбра хребта.

Отойдя от прогалины на добрую версту, они внезапно увидали огромный, выбеленный ветрами валун, одиноко высившийся посреди небольшой замшелой поляны. Сверху на этот валун падал редкий луч холодного утреннего солнца, и прямо на нём, свернувшись тяжёлыми кольцами, лежал Великий Полоз и грелся.

Зрелище это было такой дикой, первозданной красоты, что у Аглаи на мгновение перехватило дыхание. Змей был огромен — толщиной в вековую лиственницу, а чешуя его при каждом медленном вздохе переливалась чистым, тяжёлым червонным золотом, бросая вокруг яркие, слепящие искры. На его узорчатой, крупной голове тускло поблёскивала природная корона, а огромные человеческие глаза — бездонные, мудрые и страшные, наполненные подземным жаром — были полуприкрыты. Он дремал, впитывая скудное земное тепло, и от его исполинского тела шёл такой жар, что мох вокруг валуна высох и превратился в жёлтую пыль.

При виде извечного врага кот внутри Арсения не выдержал — ведьмак низко, утробно зашипел, выставив вперёд посох, а зрачки его зелёного глаза расширились, заняв всю радужку.

Полоз медленно приоткрыл один глаз. Тяжёлый, пламенный взгляд змеиного царя упал на пришельцев. Золотые кольца зашуршали с сухим, металлическим треском, точно по камням пересыпали тысячи монет.

— А-а-а… двоедушники пожпловали, — голос Полоза раздался прямо в их головах — низкий, утробный, отдающийся гулом в подошвах сапог.

— Знаю, знаю, зачем пришли. Хозяйку мою серебряным стеклом обманули, мастеров её рудничных сманили… Теперь ко мне в тайгу лезете? Думаете, со мной такие же человечьи штучки пройдут?

Аглая решительно выступила вперёд, мягко положив ладонь на напряжённое плечо Арсения, усмиряя его кошачий гнев. Она знала, что с хтонической силой нельзя воевать силой — здесь нужны были почтение и правильный торг, как учил Леший.

— Не с войной мы к тебе пришли, Великий Полоз, — ласково, нараспев проговорила Аглая, склоняясь в глубоком, уважительном поклоне. — С поклоном пришли, с добрым гостинцем. Знаем твою силу, почитаем твою власть над зем Джными тайниками. Не гневайся на нас, смертных.

Она поспешно полезла в холщовый мешок и достала то последнее, что у них оставалось от домашних сборов — тяжёлый глиняный горшок с сотовым, янтарным мёдом и оставшуюся часть сахарной головы, от которой ещё для лешего был отколот увесистый кусок. Она подарила ему мёд и сахар, бережно уложив дары у самого подножия огромного валуна. Пахучий, сладкий аромат июльского луга и чистая сахарная сласть мгновенно поплыли по поляне, смешиваясь с запахом нагретой хвои.

Полоз пригнул свою огромную золотую голову к самой земле. Его раздвоенный чёрный язык на мгновение высунулся, коснулся восковых сот, попробовал белый сахарный край. Чешуя его заиграла мягкими, тёплыми переливами, и золотой змей заметно подобрел. Он шумно, со свистом выдохнул горячий воздух, отчего сухие листья вокруг подарков закружились маленьким вихрем.

— Сладко… Давно меня земной сладостью никто не привечал, — пророкотал Полоз, возвращаясь на валун и вновь сворачиваясь в кольца. — Всё больше с пищалями лезут, землю мою копают, корыстью исходят. Ладно, девка. Принял я ваши дары. Но коли ты про отца своего купеческого просить пришла — зря губы сушишь. Купца Илью Петровича только через три года отпущу. У нас договор, понимаешь? Сами они со мной за руки сошлись.

Купец предо мной на колени встал, отрекся от торга человеческого. Теперь он три года будет моим верным слугой под землёй — клады потаённые откапывать, кои людишки глупые ищут, да мне приносить. Которые богатства мы глубже в породу спрячем, чтоб вовек никто не дотянулся, а которые и вовсе в другие места утащим, подальше от греха. Слово его скреплено, печать земли на нём лежит. Отслужит три года — вернётся живым, да таким богатым, что цари завидовать станут. А раньше — и не думай. Змеиное слово обратно не ходит.

Аглая горько вздохнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Три года под землей, в серых сырых шурфах, среди змеиного отродья… Выдержит ли старый отец такую долю? Но геологический разум Таисьи подсказывал ей: Полоз не врет, договор не сломать даже ведьмачьей силой.

Тогда Арсений шагнул вперёд, ударив посохом о земную твердь. Его кошачий глаз сузился, всматриваясь в золотую чешую змея.

— Про договор мы поняли, царь змеиный, — глухо сказал ведьмак. — Пусть купец свой долг земле отдает, коли жадность его умишко спалила. Но Хозяйка нам поведала, что есть в твоих глубоких тайниках родник с живой водой . Та вода любой пещерный морок снимает, жизнь возвращает тем, кого урал погубил. Дай нам этой воды, Полоз. Уважь ведьмака и девицу, раз мы к тебе с добром пришли.

Полоз долго молчал, уставившись на них своими огромными человеческими глазами. Золотая корона на его голове тускло поблескивала в предрассветных сумерках. Наконец он криво ухмыльнулся, обнажив острые золотые клыки.

— Хозяйка, значит, разболтала… — прошипел он, качнув головой. — Налюбовалась серебром своим, раздобрела. Ну ладно. Воды я вам дам. За хлеб-соль Лешего, за синий атлас сестрицы моей, да за мёд ваш сладкий — не пожалею.

Змей плавно повел хвостом, ударил по гранитной трещине в валуне. Из самой глубины камня, с тихим кристальным рокотом, выплеснулась струйка чистейшей, светящейся изнутри голубоватым огнем влаги. Она сама собой заполнила одну из зеленых стеклянных бутылей, что Арсений велел взять из чулана еще дома. Бутылка наполнилась до самого горлышка, и Арсений споро забил её деревянной пробкой.

— А воды живой дам но только на троих человек, — строго прервал их радость Великий Полоз, и голос его сделался холодным, как подвальный лёд. — Ровно три глотка там, три души спасти можно, ни каплей больше. Хотите — спасайте тех, кто на дне Русалечьего озера лежит, хотите — себе оставляйте, для вечной жизни да молодости ведьмачьей. Сами решайте, как этим богатством распорядиться. Людская жизнь — она короткая, а три глотка этой воды могут вас самих с землёй сравнять, веками жить будете, горя не зная. Решайте. А теперь уходите прочь с моей поляны, пока солнце высоко греет!

Полоз резко развернулся, кольца его рванулись вперед, вздымая тучу золотых искр, и огромный змей беззвучно соскользнул с валуна прямо в глубокую пещерную расщелину. Земля у них под ногами в последний раз глухо вздохнула, и поляна снова погрузилась в обычную, суровую таёжную тишину.

Арсений бережно убрал заветную зелёную бутыль с живой водой на самое дно холщового мешка, обложив её сухой полынью, чтобы не разбилась в пути. Он обернулся к Аглае, и в его разномастных глазах горел сложный, мучительный выбор.

— Три глотка, Таечка… — тихо, с затаённой грустью сказал ведьмак, прижимая её к своему плечу. — Ровно на троих человек. Троих казаков мавки на дне озера убаюкали, мы сами их голоса в тумане слышали. Хочешь — вернёмся к озеру, оживим парней, в станицу к матерям вернем. А хочешь… себе оставим? Мы ведь с тобой оба чужаки в этом веке. Половину этой воды испьем — и вовек стареть не будем, триста лет вместе по уралу ходить станем, никакая смерть нас не возьмет. Как решишь, душа моя? Чье сердце в тебе сейчас громче говорит — екатеринбургского ученого али купеческой дочки?

Аглая посмотрела на свои ладони, потом перевела взгляд на угрюмые кручи Медной горы, где под землёй её отец Степан уже ломал ногти о гранитные жилы, отрабатывая свой трехлетний змеиный срок. Две её памяти — старой одинокой Таисьи и юной Аглаи — окончательно спаялись в одну великую человеческую совесть.

— К озеру пойдём, Арсений, — твёрдо, без тени сомнения сказала она, прижимаясь к его горячей ведьмачьей груди. — К русалкам вернёмся. Нам чужого века и чужого бессмертия не надо. Мы свою жизнь честно проживём, сколько богом отпущено — тридцать лет ли, сорок, но зато людьми останемся, а не каменными идолами. А парней спасать надо. Их бабы в Карагайской станице все очи выплакали. Пошли назад, ведьмаче. Кот твой дорогу обратно помнит?

Арсений широко, открыто улыбнулся, и его карий человеческий глаз засиял небывалым, чистым светом. Он легонько щелкнул её по носу, перехватил посох посредине и увлёк за собой обратно по тайной тропе Лешего.

— Помнит, Таечка. Всё помнит. Пошли, пава моя ярая. Нас дома ждут.

Они поспешили прочь из каменистого распадка, оставляя позади золотые кольца Полоза и суровые тайны недр. Впереди их ждало Русалечье озеро, Карагайская станица.