Невидимка без цензуры
Под деревом
Наверное, Мирей права, я правда стала наглее.
Потому что прежняя Лали никогда бы не подумала: “Интересно, насколько правдивы его слова о “сексуальной безопасности” во время истощения?”
Я снова возващаюсь к губам. И снова не целую, а прихватываю нижнюю зубами, слегка тяну на себя, а потом провожу языком, будто зализываю укус. Откуда-то из глубины поднимается осознание, что мне уже мало — мало просто поцелуев. Поцелуи — это хорошо, но мало. А хочется больше, полнее, острее.
Темнота скрадывает выражение глаз и лиц, ветер, наводящий шорох в ветвях, глушит прерывистое дыхание…
Лагранж — не неопытная девочка, которая в ответ на провокации злится, стесняется и пытается убежать. Он вдавливает меня в себя до предела, и целует сам. И за этим поцелуем мне мерещится что-то отчаянное. Будто он пытается мне что-то сказать, но не может никак иначе.
Прямо сейчас я готова принять это “объяснение”, пожалуй. Только ты знаешь, Лагранж, мне ведь его тоже потом станет мало?
Мои ногти, царапнувшие по ткани рубашки, задели пуговицу. Задели — и выковырнули из петельки. Одну, вторую, третью. В конце концов, какая разница, он столько раз уже передо мной раздевался…
Да и темно. Ничего же не видно.
Даниэль подался вперед, помогая мне вытянуть рубашку из-за пояса, а потом откинулся назад, привалился спиной к древесному стволу.
Я распахнула слабо белеющую в темноте ткань и, закусив губу, положила ладони на часто вздымающуюся грудь — гладкую теплую, твердую. Погладила — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Сверху — вниз, на живот, провела по напряженным рельефным мышцам, чувствуя, как у меня у самой внутри все точно так же напряглось.
И снова вверх, развела полы рубашки сильнее, открывая себе доступ к плечам — упоительно широким, жестким. Провела по ним, и снова вернулась на грудь, обрисовала пальцами мышцы и, не удержавшись, коснулась соска — плоского, темного, с неожиданно мягкой и нежной, совсем как у меня, кожей. Осторожно царапнула его ногтями, и Даниэль шумно выдохнул, а я отдернула пальцы, не пойми чего испугавшись, но тут же снова вернула их на место.
Внутри, во рту все жгло, зудело. Мне до одури хотелось поцеловать его. Не в губы, а тут, ниже, где сейчас хозяйничали мои руки. Поцеловать этот плоский сосок, эту грудь, проскользить не только пальцами, но и губами, языком по животу…
Я не решусь, но от желания кружилась голова.
Кажется, я могла бы вечность просидеть так и просто с упоением его наглаживать, пока Даниэль выцеловывал мне ухо, шею, губы, снова шею…
И я настолько увлеклась, что даже не испугалась, когда верхнюю пуговицу и моей блузки сковырнули наглые пальцы.
Это ведь… справедливо, пожалуй.
Даниэль расстегивал блузку медленно, чувственно, неторопливо. Пуговица за пуговицей, вдоволь смакуя мое молчаливое разрешение. А когда ткань разошлась — не торопился прикасаться. Просто смотрел, как тогда, в массажном кабинете.
Он загорелый, смуглый. А у меня светлая, белая кожа, которая почти светится в темноте. И грудь, прикрытая плотным белым кружевом часто вздымается, выдавая возбуждение, а вместе с ней приподнимается цепочка с кулоном-бабочкой…
Да, я носила ее. Пряча от чужих глаз под одеждой. Это украшение было для меня, а не для других.
Ну… и для Даниэля тоже.
И он смотрит.
Мне стыдно и горячо от этого взгляда. Хочется прикрыться. И не хочется.
В поиске компромисса между этими двумя желаниями, я потянулась к нему за новым поцелуем. Так у него не получится глазеть!
И вздрогнула — но снова не от страха, а от прикосновения кожа к коже, без тканевой преграды.
А когда на мою обнаженную талию легли чуть шершавые ладони…
Даниэль стиснул мою талию, погладил. Большой палец скользнул по выемке пупка, другая ладонь поднялась выше, обхватила и сжала грудь поверх бюстгальтера, как тогда, на чердаке, в шутку, только уже без всяких шуток.
Властный и до предела интимный жест. И неведомая сила заставила меня прогнуться в позвоночнике, чтобы плотнее прижаться к этой руке, и запрокинуть голову, глубже принимая поцелуй.
Мягко прикусив мои истерзанные губы напоследок, Даниэль двинулся вниз.
Цепочка торопливых поцелуев по шее — эта территория уже знакома и исследована, здесь можно не задерживаться.
Ключицы. Тонкие косточки вразлет и ямочка между ними — это уже что-то новенькое. Здесь можно потратить чуть больше времени, пока руки рисуют узоры на спине, то и дело ненавязчиво проникая то под полоску лифчика, дразняще цепляя застежку, то под пояс юбки...
Его движения уверенные, а в то же время, как будто просящие — а так можно? А так?
“Можно”, — беззвучно шептала я, жмурясь от острого, невыносимого удовольствия.
Губы спускаются еще ниже, вдоль серебряной цепочки, к кулону, покоящемуся в ложбинке между нежных полушарий. Он целует меня там, чуть выше нагретого теплом тела металла, справа, слева… По краю кружева.
Меня мелко потряхивает, и я не пойму — от вечернего холода или от невозможного напряжения. Я вся в мурашках, напряженные острые соски бесстыдно выпирают даже сквозь кружево. И Даниэль это видит. И не только видит! Трогает, сжимает.
Целует. Прикусывает…
Прямо поверх ткани!
Молния удовольствия стреляет куда-то вниз, я машинально пытаюсь сдвинуть разведенные ноги, забыв, что я сижу на Лагранже, а потому вместо этого только сильнее стискиваю коленями его бедра.
И зарывшись, вцепившись пальцами в его волосы, я не знаю, чего я хочу, оторвать бессовестную голову от своей груди или прижать плотнее.
Мужские руки выпустили мою талию и легли на бедра, смяли в кулак ткань юбки, бесстыдно задирая ее, а потом обжигающе легли на голую кожу.
Я очнулась, вцепилась пальцами в его запястья, блокируя. Даниэль вскинул голову. Не пытаясь преодолеть сопротивление моих рук, он наклонился к моим губам.
— Разреши мне, Лали, — горячий шепот растекался по телу медом. Поцелуи — торопливые, жадные, беспорядочные, ненасытные. — Разреши… разреши...
Под этим шквалом я не могу сопротивляться.
Или не хочу?
Все перепуталось.
Моя хватка ослабла, и чужие ладони скользнули под юбку, сжимая, поглаживая бедра, медленно, но верно подбираясь к месту, где сейчас, по ощущениям, связались узлом почти все мои нервные окончания.
И когда Даниэль невесомо касается этого места сквозь ткань трусиков, я тонко приглушенно вскрикиваю и зажимаю себе рот руками, испугавшись этого звука.
Лагранжа этот звук не останавливает, наоборот, он снова прижимается губами к моей груди, а пальцы начинают вытворять что-то совершенно невообразимое. Они скользят туда и обратно, проминая влажную ткань, возвращаются к исходной точке, массируя ее круговыми движениями…
Чудовищное напряжение растет. Я зажмурилась, мне не хватает воздуха, невозможно дышать, но я продолжаю зажимать себе рот, потому что иначе, иначе я не знаю, как сдержаться.
Мне плохо, мне невыносимо — настолько плохо и невыносимо, что невероятно хорошо.
Еще одно маленькое, крохотное движение и…
Я знала, что такое оргазм.
Думала, что знала.
Наслушавшись чужих разговоров, я несколько раз трогала себя там, внизу, в кровати и в душе. Это было в общем-то приятно. Томительное напряжение — и маленькая разрядка. Но стыда было больше, чем удовольствия.
А сейчас… сейчас это было даже не удовольствие, а какой-то опустошающий экстаз, после которого у меня не осталось сил ни на что. Даже на то, чтобы стыдиться.
Руки Даниэля вынырнули из-под юбки, аккуратно расправили ее, отвели мои собственные ладони, все еще прижатые ко рту, закинули к нему на плечи. И он обнял меня, откидываясь назад, утягивая за собой, обнимая, позволяя прийти в себя, отдышаться в тепле согревающих объятий.
И я лежала на нем, уткнувшись лбом в шею, а носом в ключицу, прижимаясь голым животом к его животу.
И…
И все равно не стыдилась.
Совсем. Ни капельки.
Нет, что-то сначала там вяло шелохнулось, но я сама же и запихала это что-то подальше.
Нет. Мне слишком хорошо, чтобы это портить. Я не хочу. Я хочу остаться в этом “хорошо”.
...а про сексуальную безопасность он, выходит, все же не соврал. Ну… почти.
Конец