Глава 16

Глава 16. С мамой дома на кухне так хорошо...

Я проспала двадцать семь минут.

Не потому что выспалась. А потому что организм просто вырубился — как телефон на двух процентах. Без предупреждения. Без сохранения данных. Без возможности нажать «отмена».

А потом включился — и боль загрузилась полностью.

Сначала я даже не поняла, где нахожусь. Потолок чужой. Нет, свой. Диван свой. Одежда — та же, вчерашняя. Тушь на подушке. Голова — будто внутри поселился барабанщик-любитель.

И тишина.

Та самая тишина, которая бывает только когда ты одна. Абсолютно. Без вариантов.

Я лежала на диване в позе очень уставшего эмбриона и пыталась восстановить хронологию. Потому что вчерашний день был похож на фильм, который показывали на ускоренной перемотке.

Авария. Кровь на виске. Его руки, которые врезались мне в грудь, припечатывая к креслу.

Заправка. Хот-дог. Кетчуп на его рубашке. Его глаза, когда я вытирала.

Его лицо в миллиметре от моего.

«Кто ты, Марта?»

«Уходи».

Да. Всё было.

Я закрыла глаза и попыталась провалиться обратно в сон. Не получилось. Боль уже загрузилась — вся, полностью, без купюр. Лежала в груди тяжелым камнем и дышать мешала.

— Отлично, — сказала я потолку. — Просто отлично.

Потолок молчал. Умный потолок.

Я медленно повернула голову к телефону.

Он лежал на подлокотнике дивана. Экран погасший. Невинный. Как будто это не он вчера принёс мне три сообщения, от которых кровь застыла.

Я потянулась. Взяла. Разблокировала.

«Больно, когда тебя вышвыривают, правда?»

«Хочешь отомстить Вяземскому?»

«У меня есть информация, которая его уничтожит.»

Я смотрела на них и чувствовала странное.

Не страх. Страх — это когда холодно и хочется спрятаться.

Не панику. Паника — это когда сердце колотится и не хватает воздуха.

Не ярость. Ярость — это когда хочется крушить.

Это было что-то другое. Тёмное. Вязкое. Тёплое. Как патока. Как запретный десерт, от которого знаешь, что будет плохо, но рука всё равно тянется.

Соблазн.

Чистый, концентрированный соблазн.

— Браво, Марта, — пробормотала я, глядя в потолок. — Несколько дней работы. Несколько. И ты уже умудрилась устроить личную катастрофу.

Несколько дней.

Не месяцы.

Не годы.

Не долгая история с постепенным развитием.

Несколько дней.

Я попыталась вспомнить, когда именно всё пошло под откос. Когда я перестала быть просто ассистенткой с фальшивыми документами и стала… кем? Влюблённой дурой? Женщиной, которая забыла, что играет?

Наверное, когда он впервые посмотрел на меня не как на сотрудницу. Или когда я поймала себя на том, что жду его сообщений. Или когда на заправке, вытирая кетчуп с его рубашки, я поняла, что мне плевать.

Плевать на всё. Кроме него. Идиотка.

Я села. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги. Пришлось упереться рукой в диван, чтобы не рухнуть обратно.

Несколько дней.

За это время я успела:

влезть в чужую систему безопасности,

пройти собеседование под чужим именем,

войти в доверие,

увидеть его живым, настоящим, не с экрана телефона,

влюбиться,

соврать,

признаться,

почти разбиться в аварии,

быть выгнанной.

Я талант. Просто редкий. Такими в цирке показывают.

— Марта, ты просто гений, — сказала я вслух.

Телефон завибрировал. Я чуть не подбросила его в воздух.

Сердце — тук. И застряло где-то в горле.

Аноним?

Кирилл?

Я посмотрела на экран.

Мама.

«Ты дома?»

Я выдохнула. Написала: «Да».

«Я через 20 минут».

И всё. Ни «как ты?», ни «что случилось?». Просто констатация факта. Мама — человек дела.

Я поплелась в ванную.

Зеркало встретило меня безжалостно.

Тушь размазана по щекам чёрными дорожками. Глаза красные, опухшие, как у заплаканного хомяка. Губы искусанные — я и не заметила, когда. Волосы торчат в разные стороны, будто я пыталась сделать причёску «взрыв на макаронной фабрике».

— Прекрасно, — сказала я своему отражению. — Просто мисс Вселенная.

Отражение грустно промолчало.

Я умылась. Долго. Холодной водой. Потом горячей. Потом снова холодной. Смыла остатки драмы. Посмотрела на себя чистую.

Стало немного легче.

Но совсем немного.

Потому что теперь было видно, какая я на самом деле. Без масок. Без ролей. Без легенды.

Просто Марта. Которая всё потеряла.

Звонок в дверь прозвучал так резко, что я подпрыгнула.

Сердце снова ушло в пятки.

Если это Кирилл — я умру.

Если не Кирилл — всё равно не легче.

Звонок повторился. Настойчиво. По-свойски. С длинной, требовательной трелью — так звонят только свои, те, кто знает, что ты дома и не отвертишься.

Я пошла открывать. Даже в глазок не посмотрела. Потому что если это маньяк — ну и пусть. Добивайте. Мне уже всё равно.

На пороге стояла мама.

С пакетом продуктов в одной руке. С лицом человека, который уже всё знает, но хочет, чтобы ты сама призналась, в другой.

— Жива, — констатировала она, окинув меня профессиональным взглядом.

— Относительно.

— Это как?

— Функционирую. Но не живу.

Она прошла в квартиру, сняла пальто, повесила на вешалку. Осмотрела прихожую — разбросанные сапоги, брошенная куртка на полу, моя физиономия с остатками вчерашнего ужаса.

— Тушь смыла, но глаза всё равно красные. Губы искусанные. Ты плакала.

— Это аллергия.

— На мужчин?

— На собственную глупость.

Она кивнула, как будто диагноз окончательно установлен. Всю жизнь так кивает — с детства, когда я приносила двойки или разбивала коленки. Это кивок означает: «Я всё равно тебя люблю, но ты дура».

— Чай есть?

— В теории.

— Тогда я пришла вовремя.

Мы пошли на кухню. Мама двигалась уверенно, как человек, который здесь хозяйка, просто временно передала мне полномочия. Достала чайник, заварила, нарезала бутерброды, даже не спрашивая, хочу ли я есть.

Я хотела. Просто не знала об этом.

Через десять минут мы сидели друг напротив друга. Я — в старой растянутой футболке, с кружкой, в которую даже сахар не добавила — вкуса всё равно не чувствовала. Мама — напротив, спокойная, как хирург перед операцией, которая знает, что пациент выживет.

— Рассказывай.

И это не было предложением. Это был приказ.

Я рассказала.

Без театра.

Без драматических пауз.

Без попыток оправдаться.

Без «он подлец» и «я жертва».

Просто факты.

Про Людмилу Сергеевну — как всё начиналось.

Про работу — как я вела переписку от чужого имени.

Про то, как он узнал.

Про то, как дал мне шанс сказать самой.

Про то, что я сказала правду.

Про «уходи».

Когда я закончила, мама медленно выдохнула. Отпила чай. Поставила кружку.

— То есть ты за несколько дней умудрилась влюбиться в человека, системно ему врать на уровне личности, а потом честно во всём признаться?

— В сухом остатке — да.

— Ты совсем слетела с тормозов.

— Это плохо?

— Это опасно, — она посмотрела на меня внимательно. — Для тебя опасно. Ты слишком быстро проживаешь эмоции. Не успеваешь подготовиться к последствиям.

Я хотела возразить, но не нашлась.

Потому что она была права.

Звонок в дверь снова.

Мы переглянулись.

— Ты кого-то ждала? — спросила мама.

— Нет.

Мы обе замолчали. В голове пронеслось: Кирилл. Вернулся. Решил добить. Или простить. Или просто посмотреть, как я мучаюсь. Потому что некоторым нравится.

Если это он, я, наверное, просто закрою дверь перед его лицом. Или упаду в обморок. Или начну смеяться. Или всё сразу — талант же.

Я пошла открывать.

На пороге стояла Людмила Сергеевна.

С пакетом. Судя по очертаниям и умопомрачительному запаху — с пирожками. С капустой. Любимыми.

И с выражением лица «где этот мерзавец, я хочу с ним поговорить».

— Где он? — спросила она вместо приветствия.

— Уехал.

— Куда?

— Из моей жизни.

Она моргнула. Пару раз.

— Быстро.

— Мы эффективные люди.

— Я заметила, — она окинула меня взглядом. — Ты как?

— Жива.

— Это заметно. Но вопрос был не про жизнедеятельность, а про состояние.

Я вздохнула.

— Заходите. Чай есть. Мама уже тут.

— Тем лучше.

Она прошла на кухню, увидела маму, улыбнулась. Села на свободный стул. Сняла шарф. Расстегнула пальто. Достала пирожки.

— Ешь, — сказала она мне. — От глупости пирожки с капустой — первое средство.

Я послушно взяла пирожок. Надкусила. И вдруг поняла, что зверски голодна. Организм, в отличие от души, не страдал — он требовал своё.

— Рассказывай, — сказала Людмила Сергеевна, когда я прожевала первый кусок.

Я рассказала снова.

Но на этот раз — с деталями.

Как он не кричал.

Как не обвинял.

Как просто сидел и смотрел.

Как ждал, что я скажу правду.

Как дал мне этот шанс — последний.

Как я сказала «не знаю».

Как у него в глазах что-то треснуло.

Как он сказал «уходи» так спокойно, что от этого стало вдвойне больнее, чем если бы он орал.

Когда я закончила, Людмила Сергеевна долго молчала.

Потом сказала:

— Гениально.

— Что именно?

— Ты. — Она посмотрела на меня с уважением. — Могла просто тихонечко работать. Получать хорошие деньги. Чисто. Профессионально. Красиво. Без последствий.

— Я знаю.

— Но нет. Тебе нужно было обязательно влюбиться. Усложнить себе жизнь по самое не хочу.

— Это не было частью плана.

— Любовь вообще ужасный стратег, — философски заметила Людмила Сергеевна. — Она приходит, когда её не ждут, и разрушает всё, что строилось годами.

Мама хмыкнула. Согласно.

— Он тебя выгнал, — спокойно сказала она. — Это факт.

— Спасибо, я в курсе. Я там была.

— А ты что ожидала?

Я замолчала.

Потому что это был хороший вопрос.

Что я ожидала?

Я ожидала бури.

Я ожидала, что он будет орать, трясти меня за плечи, требовать объяснений.

Я ожидала злости, гнева, maybe даже битья посуды — у него в машине, правда, посуды не было, но мог бы найти альтернативу.

Я ожидала сцен, страстей, разборок.

Я ожидала, что он скажет «ты меня предала, но я…»

Но он не сказал «но».

Он не дал мне «но».

Он просто закрыл дверь.

Спокойно.

Взросло.

Окончательно.

Как человек, который уже обжигался. Который знает цену доверию. Который не даёт второго шанса тем, кто его разрушил.

— Я ожидала, что будет не так, — сказала я наконец. — Я ожидала… возможности бороться.

— А он не дал тебе этой возможности, — кивнула мама.

— Да. Он просто ушёл.

— Потому что не захотел бороться сам, — тихо сказала она.

Это было попадание.

Прямое. В сердце.

Он не захотел.

Я была не той, за кого стоит бороться.

Людмила Сергеевна внимательно посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на телефон, который я машинально крутила в руках — нервная привычка.

— А что если отомстить?

Мама резко повернула голову.

— Ты серьёзно?

— А что? — пожала плечами Людмила Сергеевна. — Он принципиальный до мозга костей? Он холодный, как арктическая глыба? Он решил, что выше чувств, выше слабостей, выше всего человеческого? Прекрасно. Пусть узнает, что принципиальность — это не бронежилет.

Я замерла.

Внутри что-то шевельнулось. То самое тёмное, что я чувствовала утром, глядя на сообщения.

В голове вспыхнули картинки.

Его бизнес. Газеты с заголовками. Инвесторы, которые отворачиваются. Люди, которые перестают доверять. Его лицо, когда он теряет контроль над тем, что строил годами.

И это… это было приятно.

Слишком приятно.

Как запретный плод. Как сладкий яд.

— Я думала об этом, — призналась я.

Голос прозвучал тихо. Но честно.

Мама посмотрела на меня очень внимательно. Тем своим взглядом, который видит насквозь, до самых тёмных уголков души.

— Ты правда хочешь разрушить человека, который тебе дорог?

Я открыла рот — и закрыла.

Потому что слово «дорог» ударило под дых.

Не «нравится».

Не «привлекает».

Не «интересует».

Дорог.

Как близкий человек.

Как тот, без которого трудно дышать.

— Ну не дорог, а… — начала я.

— Дорог, — перебила мама. — Я вижу. И ты видишь. Не ври себе хотя бы сейчас.

Я замолчала.

Людмила Сергеевна скрестила руки на груди. Без агрессии. Без давления. Просто задумчиво.

— Иногда разрушение — единственный способ доказать, что ты не пустое место. Что ты существуешь. Что с тобой нельзя так поступать.

— Или единственный способ стать тем, кого потом стыдно вспоминать, — тихо сказала мама. — Ты не мстительница, Марта. Ты не такой человек. И если ты начнёшь эту игру, ты изменишься. Навсегда.

Я встала. Подошла к окну.

Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам. Кто-то тащил ребёнка за руку в садик — малыш упирался, не хотел идти. Кто-то курил у подъезда, задрав голову к серому небу. Девушка в красном пальто пила кофе на ходу, чуть не столкнулась с мужчиной в синей куртке, извинилась, улыбнулась.

Мир не рухнул.

Только мой мир рухнул.

— Мне вчера написали, — сказала я, не оборачиваясь.

Я вернулась к столу. Взяла телефон. Положила его перед ними.

— Почитайте.

Людмила Сергеевна взяла телефон. Прочитала сообщения. Нахмурилась.

— Это кто?

— Не знаю. Аноним.

— Откуда у него твой номер?

— Хороший вопрос. И не только номер. Он знает, что случилось. Знает, что меня выгнали. Знает, как именно. Он ждал этого момента.

Мама прочитала поверх её плеча. Лицо стало жёстче.

— «Хочешь отомстить Вяземскому?» — повторила она вслух. — И что ты ответила?

— Ничего.

— И не надо, — сказала мама твёрдо.

— Почему? — спросила Людмила Сергеевна. В её голосе звучало чисто профессиональное любопытство.

— Потому что когда тебе предлагают месть в момент слабости, это не про справедливость. Это про использование. Кто-то хочет, чтобы ты стала инструментом. Чтобы ты сделала грязную работу, пока он будет сидеть в тени и улыбаться.

— Или она, — добавила я.

— Или она, — согласилась мама. — Неважно. Важно, что тебя хотят использовать.

Я смотрела на экран.

«У меня есть информация, которая его уничтожит.»

В груди снова шевельнулось то тёмное. Липкое. Тёплое.

— А если он заслужил? — спросила я.

— Тогда жизнь сама его догонит, — спокойно сказала мама. — Рано или поздно. Всех догоняет. За всё, что сделали. Но ты не будешь тем человеком, который ударил в спину. Ты не проснёшься через год с мыслью «зачем я это сделала».

Слова повисли в воздухе.

Тяжёлые. Честные. Как приговор.

Людмила Сергеевна вздохнула. Шумно, театрально.

— Ладно. Моральные вы мои правильные. Но если он её обидел, я всё равно его недолюбливаю. Холодный, принципиальный, правильный. Такие хуже всего. Они всегда уверены, что правы.

— Я тоже, — сказала я автоматически.

И тут же поняла, что это неправда.

Я не недолюбливала его.

Я злилась.

Я страдала.

Я была уничтожена.

Я хотела его ненавидеть.

Но я понимала.

Это самое ужасное.

Потому что когда ты понимаешь — ненавидеть невозможно. Злость разбивается о понимание, как волна о скалу.

Я понимала, почему он так поступил.

Я понимала, что доверие для него — не пустой звук.

Я понимала, что я сделала.

Я понимала, что на его месте, возможно, поступила бы так же.

Понимание — худшая вещь на свете. Оно лишает права на злость. Оставляет тебя один на один с болью, без возможности спрятаться за тем, какая ты несчастная, а все вокруг плохие.

Я села обратно за стол.

— Он дал мне шанс сказать самой, — тихо сказала я. — Он мог просто обвинить. Вывалить всё сразу. Уничтожить. Но он ждал. Он дал мне возможность быть честной. Проверил.

— И ты сказала, — кивнула мама.

— Да.

— И он всё равно выгнал, — добавила Людмила Сергеевна.

— Да.

— Значит, честность не помогла.

Я посмотрела на неё.

— Помогла. Мне.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я не буду ненавидеть себя за то, что соврала в последний момент. Я сказала правду. Пусть она его не спасла. Но меня — спасла. От чувства, что я предательница до конца.

Людмила Сергеевна задумалась.

— В этом что-то есть, — признала она.

Мы замолчали.

Каждая думала о своём.

Мама — о том, как меня защитить.

Людмила Сергеевна — о том, как наказать обидчика.

Я — о том, как не сломаться.

— И что теперь? — спросила мама.

Я посмотрела на телефон.

На анонима.

На тёмное предложение.

На возможность.

Палец сам потянулся к экрану.

Я не нажала «нет».

И не нажала «да».

Я просто перевернула телефон экраном вниз.

— Мне может понадобиться этот контакт, — сказала я спокойно.

— Для мести? — прищурилась Людмила Сергеевна.

— Для информации.

Мама внимательно посмотрела на меня.

— Ты что задумала?

Я усмехнулась.

— Ничего романтичного. И ничего разрушительного.

— Марта.

— Правда. Я просто хочу понять, кто это. Кто следит за мной. Кто знает, где я, что я делаю, что случилось вчера в машине. Кто ждал этого момента, чтобы протянуть мне руку с ножом.

— И всё? — недоверчиво спросила Людмила Сергеевна.

— И всё.

Я не врала.

Но и не договаривала.

Внутри действительно зрел план.

Не про месть.

Не про разрушение.

Про контроль.

Если кто-то пытается использовать мою боль — я хочу знать, кто это.

Если кто-то знает слишком много — я хочу знать, откуда.

Если кто-то думает, что я раздавлена и готова стать инструментом — он ошибается.

Я ещё жива.

Я ещё дышу.

Я ещё могу думать.

— Он не простил, — сказала я вслух, чтобы закрепить.

— Да, — спокойно ответила мама.

— И он имеет право.

— Да.

— А я имею право не стать тем человеком, которым меня пытаются сделать.

Я встала.

Подошла к окну.

Снова посмотрела на город. На людей. На жизнь, которая продолжалась, несмотря на мою личную катастрофу.

И вдруг поняла.

Моя катастрофа — не конец света.

Она просто моя.

Я вернулась к столу. Села. Взяла пирожок. Откусила.

— Знаете что?

— Что? — одновременно спросили они.

— Я не буду его уничтожать.

— Поумнела? — усмехнулась Людмила Сергеевна.

— Нет. Просто… — я прожевала. — Если я его уничтожу, он станет жертвой. А я — палачом. И в этой истории не будет правых. Только двое людей, которые друг друга потеряли.

— А сейчас? — спросила мама.

— А сейчас есть только я. Которая его потеряла. И боль. Это честно.

Людмила Сергеевна вздохнула.

— С твоими моральными принципами далеко пойдёшь. Пешком. И долго.

— Зато с чистой совестью, — парировала я.

— Совестью сыт не будешь.

— Иногда бывает достаточно.

Мама улыбнулась. Чуть-чуть. Одними уголками губ.

— Ты выросла, — сказала она.

— Спасибо.

— Это не всегда комплимент.

— Знаю.

Я взяла телефон.

Посмотрела на сообщения.

На анонима.

На неизвестность.

Потом на них.

— Я найду того, кто хочет, чтобы я это сделала.

— И что потом? — спросила Людмила Сергеевна.

— Потом посмотрим.

Я улыбнулась.

Уже без истерики.

Без дрожи.

Без надрыва.

Спокойно.

Потому что теперь я действительно знала, что делать дальше.

Не разрушать.

Не мстить.

Не становиться инструментом.

А просто — узнать.

Кто охотится.

Кто ждёт.

Кто думает, что боль сделает меня послушной.

Я ещё покажу этому миру, на что способна