Глава 20

Глава 20. Настоящее

Он стоял в трёх метрах и смотрел так, будто я была задачей, которую он не мог решить.

Без пиджака. Рубашка мятая, расстёгнутая на две пуговицы, рукава закатаны кое-как. Волосы взлохмачены, одна прядь упала на лоб, и он даже не пытался её убрать. Под глазами тени, которые в свете фонаря казались глубокими, как пропасть. Красивый. Уставший. Злой. И всё ещё мой? Чёрт его знает.

Я стояла и смотрела на него, и внутри всё дрожало — не от холода, от чего-то другого. От того, что он здесь. От того, что он пришёл. От того, что между нами было столько всего, что слова уже не имели смысла.

— Ты чего тут стоишь? — спросила я, потому что молчать было невозможно. Голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривала несколько дней.

— Жду.

— Чего?

— Тебя.

— Я уже здесь.

— Вижу.

Он не двигался. Я тоже. Ветер задувал под куртку, трепал волосы, но я не чувствовала холода. Только его взгляд. Тяжёлый. Вопросительный. И что-то ещё, от чего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты получил папку? — спросила я.

— Да.

— И?

— И я идиот.

— Это я знаю. Ты за этим пришёл? Сказать, что ты идиот?

— Нет. Я пришёл спросить.

— Спрашивай.

Он шагнул ближе. На один шаг. Теперь между нами было метра полтора. Я видела, как поднимается и опускается его грудь — дышал он часто, слишком часто для человека, который всегда контролирует пульс.

— Ты врала мне. С самого начала.

— Врала.

— Про Людмилу Сергеевну.

— Про неё.

— Про то, кто ты на самом деле.

— Про это нет. Ты знал, кто я. Ты не знал, что я — это ещё и она.

Он усмехнулся. Коротко. Без веселья.

— Тонкая грань.

— Я не оправдываюсь.

— А надо?

— Нет. Я просто говорю как есть.

Он смотрел на меня. Долго. Изучающе. Будто видел впервые. Будто пытался разглядеть за этой маской ту, настоящую, которую я так долго прятала.

— Я хотел тебя уничтожить, — сказал он наконец. — После статьи. Пресс-релиз был готов. Заявление на увольнение. Проект иска. Я подписал бы это через неделю, если бы не...

— Если бы не?

— Если бы не решил проверить.

Я молчала. Внутри что-то переворачивалось. Он мог меня уничтожить. Легко. Быстро. Без следов. И никто бы не сказал ни слова.

— Я поверил статье. Сразу. Потому что ты уже была... виновата. В моей голове. Ты врала мне про Людмилу Сергеевну, значит, могла врать и про всё остальное. Логично?

— Логично.

— Я был зол. Очень зол.

— Понимаю.

— И только когда служба безопасности принесла мне доказательства, что слив — это Лебедев, я понял...

— Что?

— Что я идиот. Дважды.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Лёд, которым я обложилась за эти дни, трещал по швам.

— Ты не знал про Людмилу Сергеевну, — сказала я тихо. — С самого начала. Ты догадался только после того, как я призналась?

— Да. Я перепроверил логи. Всё совпало. Ты была слишком... везде.

— И что?

— И ничего. Это ничего не меняет. Ты врала. Я выгнал. Потом статья. Я снова поверил не в то.

— Мы квиты?

— Нет. Мы оба облажались.

Я выдохнула. Длинно. С облегчением.

— Ладно. Холодно. Пошли в квартиру.

— Ты меня приглашаешь?

— Я предлагаю не околеть тут. Выбирай сам.

Он шагнул за мной.

Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Мы стояли молча, но в этой тишине было столько всего, что слова были лишними. Я смотрела на его отражение в металлической панели. Он смотрел на меня. Наши взгляды встретились в этом мутном зеркале, и я не отвела глаз.

— Ты похудел, — сказала я.

— Ты тоже.

— Я всегда такая.

— Я помню.

— Правда помнишь?

— Я всё про тебя помню, Марта. Как ты пьёшь кофе — маленькими глотками, будто боишься обжечься. Как ты злишься — сначала тихо, а потом взрываешься. Как ты врёшь — чуть прикусываешь губу.

Я машинально прикусила губу. Он усмехнулся.

— Вот видишь.

Лифт дёрнулся. Двери открылись.

Моя дверь. Ключи в кармане. Руки замёрзли так, что пальцы не слушались. Я возилась с замком, а он стоял за спиной, и я чувствовала его тепло даже на расстоянии.

— Дай, — он протянул руку.

Я отдала. Он открыл с первого раза. Пропустил меня.

Я включила свет в прихожей. Скинула куртку, повесила на крючок. Обернулась.

Он стоял на пороге. Не заходил.

— Можно? — спросил тихо.

— Ты уже здесь.

Он перешагнул порог. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел.

Мы стояли в маленькой прихожей. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма, смешанный с холодом улицы, и что-то ещё — его собственный запах, тёплый, мужской, от которого у меня подкашивались колени.

— Чай будешь? — спросила я, чтобы разрядить тишину.

— Нет.

— Кофе?

— Марта.

— Что?

— Я не за этим.

— А за чем?

Он шагнул. Теперь между нами не было расстояния. Ноль.

— Я злился на тебя, — сказал он тихо. — Каждый день. Каждую ночь. Я думал, что ты предала меня. Сначала ложью, потом статьёй.

— Я не сливала статью.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Но злость осталась?

— Осталась.

— И что ты с ней делаешь?

— Пытаюсь понять, что сильнее — злость или то, что я не могу без тебя.

Я смотрела в его глаза. Тёмные. Уставшие. Честные. В них не было той привычной стали, которую он носил как броню. Только усталость и что-то очень похожее на боль.

— И как?

— Не могу понять. Поэтому я здесь.

— Проверить?

— Проверить.

— И как проверяют?

Он усмехнулся. Криво. По-своему.

— Обычно я проверяю гипотезы экспериментально.

— И какой эксперимент ты предлагаешь?

Вместо ответа он положил руку мне на талию. Тёплую. Тяжёлую. Уверенную.

Я не отодвинулась.

— Ты всё ещё злишься, — сказала я.

— Очень.

— Тогда зачем?

— Затем, что злость и желание иногда одно и то же.

— Удобная теория.

— Хочешь проверить?

— Я вообще-то гуманитарий. С экспериментами не очень.

— Я помогу.

Он наклонился. Медленно. Очень медленно. Давая время отстраниться, сказать «нет», ударить, убежать.

Я не сделала ничего.

Его губы коснулись моих.

Сначала осторожно. Почти невесомо. Будто пробовал на вкус. Будто проверял, не иллюзия ли я. Будто боялся, что я исчезну, если он нажмёт сильнее.

А потом всё сломалось.

Он вжал меня в стену прихожей так, что я охнула. Целовал жёстко, глубоко, безжалостно. В этом поцелуе было всё — злость, которую он копил все эти дни, голод, от которого никуда не деться, и что-то ещё, чему нет названия, но от чего внутри всё плавилось.

Я отвечала. Так же. Не отпуская. Вцепилась в его рубашку, притянула ближе, хотя ближе уже некуда. Он выдохнул мне в рот что-то неразборчивое — то ли ругательство, то ли моё имя.

— Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала? — прохрипел он, отрываясь на секунду.

— Понимаю.

— И всё равно ответила.

— И всё равно ответила.

Он смотрел на меня. Тяжело. Долго. Его грудь вздымалась, дыхание сбилось.

— Дура.

— Знаю.

— Моя дура?

— Это пока не точно.

— Сейчас будет точно.

Он подхватил меня на руки. Я даже не спросила, куда мы идём. Тело знало само.

В комнате было темно. Только свет фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисовал полосы на полу, на кровати, на нас. Эти полосы дрожали, когда ветер качал фонари за окном, и комната казалась нереальной, как сон.

Он опустил меня на кровать медленно, будто я была стеклянной. А сам навис сверху — тяжёлый, горячий, сбившийся. Я чувствовала его вес, его тепло, его дрожь.

— Я не обещаю, что буду нежным, — сказал он хрипло.

— А я не просила.

Он усмехнулся. Поцеловал в шею. Медленно, почти лениво, но от этого поцелуя по телу побежали мурашки. В ключицу. Ещё ниже. Его губы обжигали кожу, оставляя следы, которые я буду чувствовать ещё долго.

— Ты сводишь меня с ума.

— Это взаимно.

— Я не про то.

— А про что?

— Про то, что я не знаю, как с тобой быть. Ты врёшь, ты играешь, ты делаешь больно. И я всё равно здесь.

Я провела рукой по его волосам. Мягко. Медленно. Они были такими, как я представляла — густыми, чуть жёсткими, но под пальцами становились шелковистыми.

— Я тоже не знаю, как с тобой быть. Ты холодный, ты расчётливый, ты выгнал меня, не дослушав. И я всё равно здесь.

— И что нам делать?

— Пробовать.

— Пробовать?

— Да. Прямо сейчас. Пробовать быть вместе. Несмотря на.

Он посмотрел мне в глаза. В темноте они казались чёрными. Бездонными. В них отражался свет фонарей, и мне казалось, что я вижу в них всё — его боль, его надежду, его страх.

— Я боюсь тебя, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Это ненормально — бояться человека, которого хочешь.

— У нас с самого начала всё было ненормально. Привыкай.

Он улыбнулся. Чуть-чуть. Самую малость. Но я это увидела. И от этой улыбки внутри всё растаяло окончательно.

А потом он начал меня раздевать.

Медленно. Осторожно. Будто распаковывал подарок, который боялся сломать. Пуговицы, молнии, ткань — всё куда-то исчезало, оставалась только кожа, горячая, чувствительная, ждущая.

Он касался меня так, будто изучал. Будто хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Его пальцы скользили по моим плечам, по спине, по талии, оставляя за собой дорожки огня.

Когда он коснулся губами того места на шее, где бился пульс, я выгнулась. Когда его руки нашли то, что искали, я застонала.

— Тихо, — прошептал он. — Соседи.

— Плевать.

— Мне не плевать. Я не хочу, чтобы кто-то слышал, как ты звучишь. Это только моё.

— Собственник.

— А ты не знала?

— Знала.

— И что?

— И поэтому я здесь.

Он вошёл в меня медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое движение, каждое напряжение мышц, каждый вздох. Это было не просто физически — это было глубоко, на уровне, где слова уже не нужны.

— Марта, — выдохнул он.

— М?

— Ты моя.

— Проверим.

— Уже проверяю.

Дальше были только звуки. Дыхание, сбившееся, хриплое. Шёпот, в котором не разобрать слов — только интонации, только чувства. И ритм, который сначала задавал он, а потом мы вместе — уже не разобрать, кто ведёт, кто подчиняется.

Я сжимала его плечи, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, его спину, мокрую от пота. Он шептал моё имя снова и снова, будто молитву. И в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Всё смешалось — его губы, его руки, его тело, его запах. Я тонула в нём и не хотела выплывать.

Когда всё кончилось, мы лежали в темноте, мокрые, тяжёлые, опустошённые. И наполненные до краёв.

Он водил пальцем по моей спине. Лениво. Медленно. Рисовал какие-то узоры, которые я не видела, но чувствовала кожей.

— Ты всё ещё злишься? — спросила я в его плечо.

— Угу.

— Сильно?

— Не очень.

— То есть секс помог?

— Секс помог. Но разговор ещё будет.

— Я вся в предвкушении.

— Язва.

— А ты не знал?

— Знал. Поэтому и приехал.

Я улыбнулась. В темноте он не видел, но, кажется, почувствовал.

— Марта.

— М?

— Ты бы сказала мне сама? Про Людмилу Сергеевну? Если бы не всё это?

Я задумалась. Честно. По-настоящему.

— Не знаю. Наверное, да. В какой-то момент врать стало слишком больно.

— В какой момент?

— Когда ты сказал, что испугался за меня. После аварии.

Он молчал. Его палец на моей спине замер, потом снова продолжил движение.

— Ты тогда был настоящим, — продолжила я. — Не Вяземским. Не стратегом. Просто мужчиной, который испугался за женщину. И я поняла, что играть дальше — значит предать что-то важное.

— Но ты продолжала играть.

— Потому что дура. Боялась, что если скажу правду — ты уйдёшь.

— А я ушёл.

— Ты меня выгнал. Это другое.

— Какая разница?

— Большая. Ты выгнал меня за то, что я врала. Это честно. А если бы я сказала сама — может, всё было бы иначе.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Может, иначе. Может, нет. Мы уже не узнаем.

— И что теперь?

— Теперь будем жить с тем, что есть.

— С недоверием?

— С попыткой доверять. Это сложнее.

— Ты правда хочешь попробовать?

— Я правда не хочу тебя терять.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него.

— Это признание?

— Это констатация факта.

— Вяземский, ты невыносим.

— Знаю.

— Но я, кажется, тоже не хочу тебя терять.

Он усмехнулся. Притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Тогда давай не терять.

— Давай.

Утром я проснулась от запаха кофе.

Сладкого, крепкого, настоящего. И ещё чего-то — жареного, вкусного, домашнего.

Я потянулась, чувствуя каждую мышцу — после вчерашнего они напоминали о себе лёгкой приятной болью. Надела его рубашку — ту самую, что валялась на полу — и пошла на кухню.

Он стоял у плиты в моей старой футболке. Она была ему мала, трещала на плечах, обтягивала торс так, что было видно каждую мышцу. И это было до смешного прекрасно.

— Ты чего лыбишься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Смотрю, как Вяземский в моей футболке яичницу жарит. Футболка с котом, между прочим. Я её на распродаже купила за двести рублей.

— Я знаю.

— Откуда?

— В шкафу видел. Розовая, с надписью «Котофей».

Я фыркнула.

— Ты лазил по моему шкафу?

— Я искал, чем прикрыться.

— И выбрал самое смешное?

— Самое мягкое.

— Жизнь удалась?

— Почти.

Он обернулся. Поставил передо мной тарелку. Яичница — идеальная, с поджаристой корочкой, помидоры черри, зелень. Кофе чёрный, без сахара.

— Откуда ты знаешь, что я пью чёрный?

— Запоминал.

— Серьёзно?

— Я вообще много чего запоминал. Например, что ты не выносишь, когда в кофе плавают пенки. Что любишь хот-доги с кетчупом, но терпеть не можешь горчицу. Что, когда врёшь, чуть прикусываешь губу. Что у тебя есть родинка за левым ухом. Что ты спишь на правом боку, поджав колени.

— Врёшь?

— Угу. Сейчас тоже чуть прикусила.

Я рассмеялась. Громко, от души.

— Чёрт. Надо будет это контролировать.

— Не надо. Я уже всё про тебя знаю.

— Правда всё?

— Почти. Осталось узнать, как ты выглядишь злой спросонья, когда тебя будят ни свет ни заря.

— Узнаешь ещё.

— Жду с нетерпением.

Я ела яичницу и смотрела на него. Он пил кофе и смотрел на меня. Солнце заливало кухню, играло на его лице, делало его мягче, моложе, счастливее.

И это было... нормально. Спокойно. По-настоящему.

— Мы не закрыли это, — сказал он серьёзно.

— Что именно?

— Про нас. Про доверие. Про то, что было.

— И что предлагаешь?

— Начать заново.

— С чистого листа?

— С чистого. Без Людмилы Сергеевны.

— Скучно будет.

— Не надейся. С тобой никогда не скучно.

— Это комплимент?

— Это предупреждение.

Я улыбнулась.

— Хорошо. Давай попробуем.

— Попробуем что?

— Быть вместе. По-настоящему.

Он наклонился, поцеловал меня в уголок губ.

— Договорились.

Вечером того же дня мы сидели на кухне у моей мамы.

Да, я решила, что если уж начинать заново, то сразу с главного. С семьи. С тех, кто будет рядом всегда, даже если мы снова поссоримся. К тому же, Людмила Сергеевна — настоящая Людмила Сергеевна — уже знала всё и требовала «очной ставки».

Мама встретила нас спокойно. Кивнула Кириллу, будто видела его тысячу раз. Поставила чайник. Достала пирожки — с капустой, с картошкой, с вишней. Стол ломился.

— Садитесь, — сказала она. — Сейчас ещё Люда подойдёт.

Кирилл сел на табуретку, и она жалобно скрипнула. Он замер, посмотрел на меня с лёгкой паникой.

— Не бойся, — шепнула я. — Она выдерживала и не таких.

Людмила Сергеевна — настоящая, не легенда, а подруга мамы, женщина с железобетонными нервами и золотым сердцем — пришла через десять минут. С сумкой, в которой звенели банки.

— Я тут домашние соленья привезла, — объявила она с порога. — Марта, твоя мама просила. Огурцы, помидоры, кабачки — всё как ты любишь.

— Моя мама любит соленья, — подтвердила я.

Людмила Сергеевна прошла на кухню, поставила сумку на табуретку и уставилась на Кирилла.

— Ну, — сказала она. — Красивый. Хоть не кривой. И не лысый. Уже плюс.

— Людмила Сергеевна! — одёрнула я.

— А что? Я жду объяснений. Вы, молодой человек, мою репутацию испортили.

Кирилл поднял бровь. Он явно не ожидал такого поворота.

— Вашу репутацию?

— А вы думали! Я теперь в компании — легенда. Людмила Сергеевна, которая всё про всех знает. Которая сообщения про кетчуп пишет. Которая видит то, чего не видит никто. Которая даёт советы по личной жизни начальнику. Ко мне теперь коллеги подходят и спрашивают: «Людмила Сергеевна, а как мне мужа вернуть?» А я что? Я должна соответствовать!

Кирилл посмотрел на меня. Я закусила губу.

— Простите, — сказал он серьёзно. — Я не знал, что моя личная жизнь так сильно отразится на вашей карьере.

— Отразилась. Теперь я не просто бухгалтер, я — гуру отношений. Придётся повышение просить.

— Люд, ты невыносима, — фыркнула мама.

— Я лучшая, — согласилась Людмила Сергеевна. — Ладно, молодёжь, садитесь за стол. Будем чай пить. И рассказывайте, как вы теперь без меня будете жить.

Мы сели. Чай, пирожки, соленья. Разговоры ни о чём — о погоде, о соседях, о том, что скоро лето, что у Людмилы Сергеевны кот опять украл колбасу.

Кирилл сидел за маленьким кухонным столом, в своей дорогой рубашке, пил из маминой любимой кружки с цветочками и слушал. Слушал так внимательно, будто это было самое важное совещание в его жизни.

— А вы, молодой человек, — обратилась к нему Людмила Сергеевна, — как к Марте относитесь?

— Люд! — снова одёрнула мама.

— А что? Я хочу знать. Допрос свидетеля.

Кирилл посмотрел на меня. Потом на неё.

— Хорошо, — сказал он просто.

— Это всё?

— А что ещё?

— Ну, например, что вы в ней цените?

Он задумался. На секунду. Потом ответил:

— То, что она не боится. Меня. Ситуаций. Правды.

— И то, что врёт красиво? — уточнила Людмила Сергеевна.

— И это тоже, — усмехнулся он.

— Ладно, — кивнула она. — Допустим. А детей хотите?

— Людмила Сергеевна! — я уже смеялась.

— А что? Важный вопрос. Я, между прочим, нянчиться готова. У меня опыт есть.

— У тебя кот, — напомнила мама.

— Кот — это ребёнок. Только с шерстью.

Кирилл посмотрел на меня. В его глазах плясали смешинки.

— Я подумаю, — сказал он серьёзно.

— Думайте. Но недолго. Я не молодею.

Мама засмеялась. Я засмеялась. Даже Кирилл улыбнулся — по-настоящему, широко, так, как улыбается, когда никто не видит.

Людмила Сергеевна рассказывала про кота:

— Он, понимаешь, ворует колбасу. Я прячу в холодильник — он открывает лапой. Я ставлю на верхнюю полку — он прыгает. Я уже думала замок вешать.

— А вы повесьте, — посоветовал Кирилл.

— На холодильник замок?

— Почему нет? Есть специальные, с кодовым замком.

— Молодой человек, вы не знаете котов. Если кот хочет колбасу — он её получит. Замки не помогут. У него есть план. И терпение.

— Тогда смиритесь.

— Смирилась. Я теперь колбасу в сейфе храню. Рядом с документами.

Мама засмеялась. Я засмеялась. Даже Кирилл улыбнулся.

И в какой-то момент я поймала себя на мысли: он здесь. Он сидит с моими женщинами, пьёт чай из дурацкой кружки, слушает про кота, который ворует колбасу. И это не игра. Это просто жизнь.

— Марта, — позвала мама.

— М?

— Ты будешь ещё пирожок?

— Буду.

Она протянула мне тарелку. Я взяла.

Под столом Кирилл сжал мою руку. Легко. Чуть-чуть.

Я посмотрела на него. Он смотрел на Людмилу Сергеевну, которая рассказывала про кота, но улыбался. Мне.

И я подумала: вот оно. Настоящее.

Не идеальное. Не приглаженное. С ложью в прошлом, с болью, с недоверием, которое ещё не растаяло до конца. Но настоящее.

И это было лучше всего, что я придумывала раньше.