Часть 1. Глава 3

На пороге стояла незнакомка из сна. Высокая, худая, прямая, как палка, она смутно напоминала то, что бабушка Вера называла «истинная леди». Седые волосы туго стянуты тяжёлым узлом на затылке, а умные, проницательные, неожиданно молодые, жгуче-чёрные глаза с интересом оглядывали меня с головы до ног.

Безукоризненно-классическое черное платье. Белый кружевной воротник, сколотый у горла массивной брошью, волнами спадал на плечи. В левой руке – большая сумка.

Незнакомка провела тонкими, аристократическими пальцами по моей тёмной, всклокоченной со сна гриве, и удовлетворённо улыбнулась:

– Истинная Штейн. Вы позволите мне войти, милочка?

Очарованная её властным сочным голосом, я судорожно глотнула слюну с остатками зубной пасты и, отойдя в сторону, впустила в дом величавую даму.

Мама, встревоженная моим долгим отсутствием, выпорхнула из кухни и замерла, удивлённо разглядывая неожиданную гостью.

– Анастасия Штейн, лапушка, – представилась величавая старуха с нескрываемым достоинством, – я тётя вашего мужа и твоего папы, – продолжила она, обращаясь поочередно то к моей матери, то ко мне.

Мама широко улыбнулась и приглашающим жестом указала на гостиную:

– Здравствуйте, а мы вас ждали. Проходите в комнату.

Старуха заинтересованно посмотрела на маму, и та поспешила пояснить:

– Мариночка ещё ночью сказала, что вы приедете.

Поймав её пристальный взгляд, я постаралась поскорее спрятаться за спину матери и, успокоенная тем, что меня не видят, оправдываясь, пробормотала:

– Вы мне приснились. Правда-правда…

Анастасия удовлетворённо рассмеялась, и её смех, так похожий на отцовский, совершенно успокоил меня. Я вышла из-за маминой спины, доверчиво взяла Анастасию за руку и провела в комнату.

Так в нашей жизни появился ещё один член семьи.

Анастасия Штейн оказалась незамужней тётушкой моего папы. Его родители умерли задолго до моего рождения, а о тёте папа почти ничего не знал.

– Ей, наверное, лет сто, – доверительно прошептал он маме, но, поймав её укоризненный взгляд, поспешно добавил:

– Ну, по крайней мере, восемьдесят. Она – старшая сестра моего отца. Я смутно помню её.

Потом он ещё долго и сбивчиво рассказывал что-то «о гордости Штейнов», которая прямо-таки воплотилась в этой чопорной старухе.

Все эти подробности меня волновали мало, за исключением самой «бабушки Штейн», как я мысленно нарекла нашу новую родственницу. От неё веяло стариной и загадочностью, и это очень притягивало.

Мне нравилось наблюдать за ней, изучать тонкое, красивое когда-то лицо. А во дворе своим немногочисленным подругам я с гордостью хвасталась, что чёрные глаза мне достались в наследство от бабушки Штейн.

В считанные дни мы крепко сдружились. Она подкупала прямотой, аристократизмом и тем, что, совсем как папа, звала меня Машей.

– Ты настоящая Штейн, – часто твердила она, с гордостью оглядывая моё смуглое лицо, чёрные глаза и волосы, – в тебе много фамильных черт, и я рада, что перед недалёкой смертью ты согрела моё старое сердце.

Бабушка Штейн на удивление легко сошлась с бабулей Верой, и мы часто эдаким диким трио гуляли по улицам города, совершенно не заботясь о том, что прохожие останавливались, оглядываясь на пожилую женщину, словно вынырнувшую из девятнадцатого века, прогрессивную, эпатажную бабулю Веру и меня, что чёрным худым воронёнком затесалась среди экзотических птиц.

Бабушка Штейн, которую все, включая и меня, с её лёгкой подсказки звали не иначе как Анастасия и всегда на «вы», учила меня грациозной походке, умению писать письма и разговаривать в соответствии с правилами этикета. Эти занятия походили на занимательную игру. И даже за столом я невольно копировала её непринуждённую манеру держать чашку, пользоваться ножом и вилкой, вести светскую беседу.

Анастасия сразу же заметила мои странности, но вела себя при этом совершенно по-своему. Не приходила в состояние тревоги, как мама, не восторгалась, как бабуля, не смотрела на всё спокойно, как папа. Она загадочно улыбалась. И когда мама попыталась осторожно намекнуть, чтобы она не пугалась моих причуд, Анастасия, удивлённо приподняв красивую бровь и всё так же загадочно улыбаясь, протянула:

– Лапушка, о чём вы? У неё это наследственное.

И, захлопнув рот, словно дверцу шкафа, ласково провела пергаментными пальцами по моему лбу, убирая непослушные пряди.

Иногда мы играли в странные игры, правила которых по обоюдному молчаливому согласию, держали в тайне от всех. Анастасия вручала мне предмет, я держала его в руках, прислушиваясь к ощущениям изнутри. У предметов были формы и размеры, цвет, а иногда и запах, но бабушка Штейн просила смотреть иначе, и постепенно я поняла, что от меня хотела добиться странная старуха.

У предметов вырисовывалась оболочка, невидимая глазу и не определяемая на ощупь. И это открытие удивляло, хотя даже тогда я смутно понимала, что чувствовала нечто подобное и раньше, просто никогда не придавала значения. Обрывки сведений складывались в картинку, отпечатки знаний собирались внутри и помогали понять неизвестное.

Позже мы с Анастасией начали играть в «сыщика». Она была вором и прятала «украденные вещи», а я как настоящий следователь пыталась найти спрятанное: закрыв глаза, шарила по комнате только своим обострённым восприятием. Поначалу получалось плохо, а затем всё лучше и лучше: вещи, как и люди, светились. Нужно было только понять, как, а уж отыскать после этого труда особого не составляло.

После «сыщика» мы начали играть в «прятки». Часто, гуляя в скверике, по команде бабушки Штейн я закрывала глаза ладошками и по звуку голоса незнакомого человека пыталась угадать, кто он и чем занимается. После моих угадалок, мы подсаживались к объектам «пряток», и Анастасия, знакомясь, в неспешной беседе выясняла, справилась я с задачей или нет.

Анастасия была строгой и придирчивой учительницей, но никогда не сердилась и не выходила из себя, если я ошибалась. После двух месяцев бесконечных и вечно сменяющих друг друга игр я вдруг обнаружила, что, глядя на человека, могу слой за слоем «раздевать» его: снимать кожу, затем мышцы и заглядывать во все внутренние органы, вплоть до самого скелета. Человеческий организм казался мне сложным, непонятным механизмом. Особенно завораживал ток крови по сосудам. Бабушка Штейн только удовлетворённо кивала головой и говорила:

– Ты быстро учишься, моя девочка, очень быстро. Мне даже не верится, что можно так быстро учиться.

Я многого не понимала. Просто слепо следовала за человеком, которого любила и которому доверяла безгранично. Открытия не пугали и не путали: всё виделось мне лишь игрой, не более.

После последнего откровения прошло несколько дней. Как всегда, по вечерам, мы гуляли по скверику, и однажды Анастасия усадила меня на лавочку и, окинув загадочным взглядом, который, казалось, пронзал насквозь, промолвила:

– Мария, послушай, что я скажу… Тебе всего пять лет, а я уже стара. Очень стара. Возможно, вскоре я ничем не смогу помочь. Наверное, стоило бы немного подождать, пока ты подрастёшь, но, боюсь, не доживу до того дня, когда ты станешь понимать больше. Сейчас ты руководствуешься только чувствами и интуицией. Со временем научишься куда большему, используя ум и интеллект.

В тебе много ещё неоткрытого и непознанного, но не нужно бояться и блокировать развитие способностей. Я хочу подарить многое, и когда-нибудь ты превзойдёшь меня, я знаю. Но ты должна уметь защищать себя от вторжений внутрь своего «я» окружающего мира. Иначе погибнешь. Скоро я уеду, но каждое лето буду приезжать и учить тебя. Ведь ты хочешь этого, не так ли?

Я согласно кивнула головой, боясь перебить бабушку Штейн. Её слова казались мне правильными, но не совсем понятными. Грустно улыбнувшись, Анастасия вновь, как много раз до этого, провела пальцами по моему лбу, тщательно убирая лохматые прядки. От её пальцев веяло теплом и нежностью. Я схватила её руку и прижала к щеке в немом отчаянии:

– Не хочу, чтобы ты уезжала… – прошептала, чувствуя, как непрошеные слёзы хлынут потоком, если скажу ещё хоть слово.

– Ну что ты, милочка, это ведь не навсегда. Я буду писать тебе письма, придумывая новые игры, которые тебе так нравятся. А ты будешь отвечать мне, описывая свои ощущения, мысли, сны, видения. Ведь должен же хоть кто-то относиться к этому серьёзно, а не пугаться или, чего доброго, восторгаться. Это будет только нашей тайной, договорились?

Я прошептала «да», и мы отправились домой. Ещё целую неделю бабушка Штейн учила меня отгораживаться, «строить стенку» – так мы это называли.

«Строить стенку» означало видеть мир глазами папы, мамы и других людей, не проникая вглубь организма. Сразу после того, как я усвоила урок, Анастасия собралась в дорогу. Она приказала отдать меня в сентябре в школу, и папа как молодой солдат, вытянув руки по швам, серьёзно пообещал:

– Слушаюсь, командир.

Последние слова бабушки Штейн были обращены к моей матери:

– Не стригите волосы Марине, пусть растут.

После этого, не глянув больше ни на кого и не позволив себя проводить, Анастасия уехала.