Глава 47. Ангел

Что бы ни произошло, Лютый, наконец, пытается прислушиваться. Не слепо тянуть меня за связавшую нас цепь, куда ему надо, а остановился, чтобы посмотреть на того, с кем связала его судьба.

— Но на каждое моё откровение жду ответ. Согласен? — Выдохнула и, собираясь с мыслями, посмотрела в окно. — Я очень люблю лошадей. Порой мне кажется, что даже больше, чем людей. В детстве мечтала стать ветеринаром, но отец настоял на экономическом образовании. Теперь я владелец сети приютов и гостиниц для животных, но и сейчас для меня большее наслаждение помочь живому существу своими руками, чем подписью на бумажке.

Поделившись, я часто заморгала, пытаясь сдержать непрошенные слёзы. Представить не могла, как скучаю по своему делу. Опустила голову и вздохнула:

— Твоя очередь. Чем ты дышишь?

Лютый скрипнул зубами, натянул губы в подобии улыбки.

— Лошади… Опасные животные для хрупкой женщины. Я ничем не ды… — он запнулся и чертыхнулся в воздух. — Ладно. Люблю спорт и, — отвернулся, — детей. Мечтал когда-то преподавать. Макс сто лет назад звал тренером в свой клуб, но не сложилось. А еще, — Лютый довольно уверенно поднялся на ноги, а я от неожиданности отклонилась. — Мне нравятся камни, — он порылся в кармане брюк, что висели на стуле, и показал мне кольцо. Бриллиант засверкал в лучах света. Мужчина подошел ближе, протянул руку и глухо сказал: — Позволишь?

— Лучшие друзья девушек, — пробормотала я и вложила пальцы в его ладонь. — А я удивилась, откуда ты знаешь о модном дизайнере Звонарёве. Ты ювелир? — Покосилась на его огромные руки и не сдержала улыбки: — Мне трудно в это поверить.

Улыбку пугливо прогнала и добавила серьёзнее:

— Мне жаль, что твоя мечта не сбылась.

Я могла бы представить, как мужчина, что улыбался на семейной фотографии, был детским тренером, но вот Лютого в этой роли не видела. Когда он осторожно надел мне отобранное у бандитов кольцо, вздрогнула и, очнувшись от размышлений, спросила:

— А где твоё?

Лютый помялся и показал в сторону душа.

— На полочке. Снял, когда ополаскивался, — руку не отпускал, держал пальцы в своей ладони и смотрел в глаза. — И мне жаль.

Он отступил, выронил мою руку и, сгорбившись, вышел в ванную.

— Читала «Сто лет одиночества»? — спросил Лютый, вернувшись в палату. Прислонился плечом к косяку, сложил руки на большой груди. На безымянном пальце переливалось обручальное кольцо, а на грубом лице Лютого впервые появилась теплая улыбка. Мне даже показалось, что она настоящая. Не наигранная. Но она была недолгой, пока он смотрел в пол, а стоило мужчине поднять голову — все исчезло и превратилось в колючую пыль.

— Нет, — покачала я головой, всматриваясь в жесткие черты Лютого. Может, мне показалась улыбка? Я скорее в бабочку зимой поверю, чем в такое чудо. — Это твоя любимая книга? О чём она?

— О бесполезном побеге от неизбежности. Нет, не любимая, просто она о нравственности, навязанной обществом, о том, как это общество легко нарушает свои же правила. Моя любимая немного в другом жанре, — Лютый повел плечом. — Любишь фантастику? Или фэнтези?

Я не сумела сдержать смеха. Тут же осеклась и выставила ладонь:

— Прости! Я не над тобой смеюсь… Мне трудно представить, что ты любишь фантастику. Мне казалось, что фэнтези увлекаются худосочные юноши с рассеянным взором, а ты такой приземлённый. А оказывается это я такая. Приземлённая. Я не читаю подобной литературы. Хотела бы сказать “к сожалению”, но мне на самом деле не интересно. Мои любимые писатели это Пикуль, Диккенс, Гюго и… — Я заметила его рассеянный взгляд и стушевалась. Боже, мы такие разные! Как нам понять друг друга? Пробормотала: — Тебе наверное скучно это слушать.

Он прошел к окну, а я снова заметила на его изуродованном лице улыбку. Скрытую, сдержанную, но улыбку.

— Диккенс ведь не только реализм писал. И что ты больше всего у него любишь?

У меня на миг перехватило дыхание. Образ жестокого и недалёкого злодея прозванного Лютым, рушился на глазах.

— Ты читал Диккенса?!

Даже то, что Лютый знает об этом писателе, удивительно. Я поднялась и, приблизившись, посмотрела в тёмные глаза:

— На меня самое сильное впечатление произвёл его роман «Большие надежды»… Но и другие тоже. Трудно выделить что-то одно… он так сильно пишет! А ты что читал?

— Мне очень нравятся его Рождественские повести, но «Большие надежды» тоже читал, — он вдруг поднял руку, показалось, что ударить хочет, но вместо этого Лютый опустил ее мне на плечо и притянул к себе. — «Разбивай их сердца, гордость моя и надежда, разбивай их без жалости!» Есть в этом что-то жестокое, потому этот роман меня немного разочаровал. Я наверное был когда-то, мечтателем. Сейчас все поменялось, Ангел. Теперь я читаю разве что ужасы.

Я сжалась и скованно попросила:

— Отпусти меня… пожалуйста.

Ощутив свободу, судорожно вдохнула и, прижав ладонь к шее, просипела:

— Прошу тебя, давай обсудим какой-то знак, который ты будешь показывать, прежде чем прикоснёшься ко мне. Иначе… меня паника накрывает, кажется, что задохнусь. Но когда я буду знать, что мне это предстоит, я подготовлюсь. Допустим, сначала ты сжимаешь кулак, пряча внутрь большой палец… Или сам придумай. Ведь если я не стану вздрагивать, нам поверят? Давай попробуем?

Сердце бухалось в рёбра, голова закружилась, и я быстро добавила:

— Нет-нет, стой. Ещё кое-что. Нужен знак, когда я не смогу… Если в ответ я сделаю вот так, — обхватила себя руками, — не надо трогать меня. Я не готова… — Подышала глубоко и, опустив руки, кивнула: — Вот сейчас. Давай.

Думала, что Лютый обматерит или же отпихнёт — такой страшный у него был взгляд. Или всё же пойдёт навстречу? Страх сжал сердце холодными пальцами, я едва могла дышать и не поднимала голову, боясь встретиться взглядом с мужчиной.

— Ты извини, я не хотел так, — он поплелся к двери, опустив голову. — Проведаю Серого, — напряженно сказал Лютый. — Придумай знаки сама, мне без разницы.

Дверь тихо прикрылась, а за стеной что-то глухо ударилось. Тяжелые шаги удалились по коридору.

Я выругалась сквозь зубы. Ну вот, снова он сделал шаг назад. Трудно что ли хоть раз пойти навстречу? Знал бы, чего мне стоили эти слова, эта готовность принять его прикосновение. Ярость душила за горло, сомнения раздирали душу.

Да, мы в связке. Да, я и мой ребёнок в огромной опасности. Да, если не будет Лютого, будет другой урод, и ещё неизвестно, чем всё обернётся. Но я не могу больше! Каждое слово выворачивает меня наизнанку и обнажает нервы.

Я покрутила в пальцах визитку Макса. А вдруг это ловушка? Или проверка? Что ещё может сделать мне Лютый? А если предположить, что Макс подслан Чехом, то просить его о помощи — самоубийство. Но я не могла больше так. Надо разрубить эту иссушающую меня связь. Прекратить агонию. Да, сейчас же звоню Максу и попрошу отвезти меня к отцу.

Я вышла из палаты и направилась к дежурной медсестре. Но попросить телефон не успела. Двери другой палаты распахнулись, и оттуда выскочил врач. Халат его развевался, очки съехали набок.

— Реанимацию! — крикнул доктор. — Быстро!

Из палаты двое медбратьев вывезли носилки, вокруг засуетились охранники Макса и медсёстры. Коридор наполнился звуками, возникла сутолока. Врач надрывался, требуя поспешить.

Я застыла на месте, сердце пропустило сразу несколько ударов. Лютый поднялся вопреки рекомендациям, он шатался, когда шёл, но я отмахнулась. Зарывшись в своих переживаниях, даже не подумала удержать его, и теперь он при смерти?!

— Лёша…

Осознав, что произнесли мои губы, едва не лишилась сознания. Лёша?!