Глава 50. Ангел

Я замерла от его слов, а в груди стало теплее. Мне нравились наши прогулки по лесу, когда по пятам не ходили охранники, когда вокруг царила белоснежная тишина, когда я чувствовала рядом сильного мужчину и знала — что бы ни случилось, Лютый отведёт беду.

Нет, я никогда и ни за что этого не произнесу вслух. Мне самой стыдно, и в грудь будто ржавые гвозди загоняют, когда я смотрю на мужчину, и меня посещают странные тревожащие мысли о том, каким было бы будущее, если бы наша встреча была… другой.

И сейчас я шла за Лютым, наступая на его огромные следы, чтобы снег не засыпался в мои белые меховые сапожки, смотрела на широкую мужскую спину, которая казалась мне огромной, и вспоминала тот вечер, когда он принёс телефон.

Я бы предпочла забыть о том дне навсегда, но это означало бы уход от реальности. Я жду ребёнка, у меня очень слабое здоровье и смертельная опасность от невидимого врага, мне нельзя закрывать глаза. Я должна чётко осознавать, что происходит, и от этого хотелось повеситься.

Потому что в тот вечер я поняла, что мне нравится Лютый. И испугалась этого так сильно, что едва не забралась под кровать. Но от себя не сбежишь. Когда Алексей вошёл — в ореоле тёплого света из коридора — посмотрел на меня с улыбкой, у меня в груди что-то ёкнуло.

Всего лишь на миг я увидела в нём того самого мужчину с фотографии, без шрама и с доброй улыбкой в глазах, и поняла, что пропала. Лёша отдал мне сотовый, и я, поговорив с отцом, остаток вечера сидела и читала в интернете информацию о Стокгольмском синдроме.

Я больна. Очень больна! Скучала, когда не видела Лютого больше пары часов. До того сильно, что приходила в спортивный зал чаще, чем требуется заниматься йогой. Сошла с ума! Принюхивалась в надежде уловить его запах, ожидала его прикосновения и злилась на себя за то, что не вздрагиваю.

Но хуже всего было то, что я перестала замечать его уродство. Почти не видела шрама, когда смотрела в лицо, меня не ужасала его кривая из-за неподвижной части рта улыбка, я ждала её.

Всё это выводило меня из себя, наполняло горечью и изматывало, лишая сна. Я заигралась? Слишком вошла в роль? Нет, я не стала вести себя с Лютым иначе, всё это сидело в моей голове. Я и играть толком не могла, чтобы не выдать себя. Казалось, догадайся Лютый, о чём я думаю, когда он улыбается, умру на месте.

Он изнасиловал меня на собственной свадьбе! При другом мужчине, который снимал преступление на камеру! Я обязана ненавидеть обоих до самой смерти. Я хваталась за эти мысли, как за соломинку, не позволяя себя раствориться в уюте и заботе, которыми окружил меня Алексей.

Он притворяется! Ведь притворяется же?!

И сейчас, шагая за ним по сугробам, я вспоминала самый ужасный день в моей жизни, чтобы убить на корню заманчивую мысль ухватиться за руку мужчины. Пусть пробираться всё сложнее, но я не попрошу о помощи того, кто…

— Устала?

Я опёрлась о протянутую руку и только потом поняла, что снова проиграла самой себе. Даже понимание того, что симпатия к этому человеку не более, чем защита сознания, не спасало меня от желания ощутить себя в крепких объятиях и насладиться чувством иллюзорной безопасности. Теплоте его тела, силе мышц.

— Устала, — солгала я, чтобы оправдаться перед собой, и уточнила: — Нам ещё долго идти?

— Несколько минут, — Лютый слегка сжал пальцы на моем локте, глянул на меня мельком и снова отвернулся. — Если тяжело, я могу взять тебя на руки, дальше больше снега будет.

— Нет! — испугалась я и, спрятав за спину руку, которой машинально обмахнулась, будто мне жарко, быстро опустила глаза.

Но спустя еще несколько шагов по сугробу, почувствовала, как снег, проникнув в сапожок, леденит талой водой щиколотки, остановилась. Предложила осторожно:

— Может, вернёмся за лыжами?

Лютый вдруг засмеялся, широко так и искренне, запрокинув голову, будто пытался смехом сбить снежные шапки с деревьев, а потом отодвинул густые ветви ели и показал вперед.

— А сани подойдут?

Два вороных коня стояли в сверкающей металлом и деревом упряжке, чесали копытами лед проселочной дороги и фыркали, распуская вокруг себя облака пара.

Я ахнула. Забыв про снег, про усталость, про смущение, пошла по сугробам к жеребцам. Едва не плача, протянула руку и, когда один из молодых коней доверчиво ткнулся мне в варежку мордой, всхлипнула:

— Какие красавцы… — развернулась к Лютому: — Откуда они?! Такие чудесные.

Вновь повернулась к жеребцам и, стянув варежки, погладила по лоснящейся шерсти:

— Такие доверчивые. И добрые. И ласковые… Ай! — Со смехом отодвинулась, когда любопытный конь сунул мокрый холодный нос мне за воротник: — У меня ничего нет! Я же не знала…

Обернулась. Лютый протягивал мне морковку и сдержанно улыбался, смотрел странно, не пугающе, но у меня мурашки шли по всему телу. Я взяла из его протянутой руки овощ и пробормотала:

— Спасибо…

С трудом пересилила желание броситься на шею Лёше. Вот это сюрприз! Я понятия не имею, откуда эти замечательные жеребцы, но, когда кормила их с рук, улыбалась и глотала слёзы.

— Я так скучаю по своим, — прошептала я.

Жеребец, словно желая посочувствовать мне, боднул, и я, рассмеявшись, покачнулась. Ощутив спиной твёрдую опору, застыла на месте. Не стала ни дёргаться, ни отстраняться, а позволила себе минутку счастья. Тихого и безмятежного. Опираясь на Лютого, кормила коней и искренне смеялась их нетерпеливому дружелюбию.

— Они твои, Ангел. Просто небольшой подарок. Умеешь управлять? — он показал на сани. — До конюшни придется проехать немного. Метров пятьсот. Алик, ты пешком пойдешь, — бросил в сторону Лютый.

Я растерянно глянула на молодого человека в смешной спортивной шапке, из-под которой торчали светлые кудри. Даже не заметила, что кроме нас тут кто-то ещё есть. И тут только осознала смысл слов Лютого.

— Конюшни?! — Я начала задыхаться, рванула воротник: — Мои?.. Как мои? Почему? — Парень довольно заулыбался, отряхнул перчатки, поклонился и молча побежал по дороге, и я взяла себя в руки: — Да, конечно, умею управлять. Помоги, пожалуйста, забраться наверх.

Мне стало жарко, захотелось снять шапку и сорвать с шеи платок. Я могла бы сейчас запеть от счастья, но кусала нижнюю губу, давила радость в зачатке. И всё равно не удавалось сдержать охватывающих меня волн. Они словно захватили меня в водовороте и подбросили вверх. Как же я соскучилась! Тискать морды, слушать фырканье, смотреть, как лошади нетерпеливо гарцуют, желая двигаться, а не стоять на месте — всё это наполняло меня блаженством.

Я и подумать не могла, что буду настолько обесточена, если лишусь общения с лошадьми. Да и как у меня могли появиться подобные мысли, когда я практически с рождения каждый день с ними общалась? Сколько себя помню, конюшня была моим вторым домом.

Я вцепилась в поводья и, вытерев мокрые щёки рукавом, обернулась на Лютого. Он уже забрался в сани и я, улыбнувшись, прошептала беззвучно:

— Спасибо.

Отвернувшись, чтобы не видеть его реакцию, испуганно вжала голову в плечи и, затаив дыхание, взмахнула руками.

Резвые кони бросились с места в карьер, будто истосковались в вынужденной неподвижности. Сани резко дёрнулись, и Лютого отбросило на сидение. Я тоже не удержалась и с размаху села мужчине на колени.