Глава 58. Ангел

Лютый выпрямился, зыркнул на Чеха, оттолкнул руку одного из наемников и, отведя меня в сторону, наклонился к уху.

— В пижаме я тебя на улицу не выпущу, — прошептал очень тихо. — Сможешь переодеться при мне? Я отвернусь, обещаю.

Я осторожно кивнула. Мы поднялись под прицелом множества пар глаз в мою комнату. Когда дверь закрылась, Лютый пронзительно осмотрел меня, словно искал увечья и пытался понять в порядке ли я, а потом отвернулся.

— Быстрее, — сказал очень тихо и упер руки в стену над головой, уткнулся лбом и согнулся. Мышцы на спине пошли буграми, натянув ткань футболки. — Поедем в больницу на день раньше, — сказал Леша через несколько минут молчания. Я успела натянуть теплые колготки, нырнуть в шерстяное платье и даже расчесать волосы. — Назначено на завтра, но Чех об этом не знает. Лина, — Лютый немного повернул голову, но смотрел в пол, а не на меня, — я вытащу тебя. Вас вытащу. Знаю, что ты ненавидишь, что смотреть на меня не можешь, но ради ребенка доверься.

Он оторвался от стены и, подняв глаза, положил ладонь на своё плечо. Обычно я качала ладонью, держась осторожно, не подпуская Лютого… может, мстила отказом за те злые поцелуи, которые он срывал без спроса. И Береговой молча глотал мои отказы. Но сегодня я обмахнулась рукой, словно веером, и в следующее мгновение ощутила себя в сильных объятиях.

Замерла от неожиданности. Думала, Лютый тронет щёку или поправит волосы, но он прижимал меня к себе так, будто боялся отпускать даже на миг. Я слышала, как часто и сильно бьётся его сердце. На миг закрыла глаза, благодаря небо, что тот выстрел был в ногу одного из подонков Чеха. Осторожно высвободилась и, подхватив сумку, пошла к двери.

— Не хочу Рыжуню в доме оставлять. Может, завезём её Марии?

— Она всего лишь кошка, Ангелина, — удивился Леша. — Чеху интересней мучить людей, — он поджал губы и жестом показал мне идти вперед.

Мы вышли из комнаты без лишних слов, спокойно пересекли зал и даже не обернулись на кухню, где гудели мужские голоса. Леша распахнул шкаф с верхней одеждой, подал мне куртку и, косясь на людей в гостиной, незаметно подвинул свою руку к плечу.

Махнула кистью, подавая знак, и, продолжая движение, заправила прядь волос за ухо.

Леша вытащил шарф с полки и осторожно замотал вокруг моей шеи, поцеловал в губы и подал руку.

— Готова?

— Кис-кис, — тихонько позвала я, и из-под стола к нам почти по-пластунски, прижимаясь к полу, подползла Рыжуня. Игнорируя меня, она забралась на Лютого прямо по одежде и устроилась на плечах. Я кивнула: — Теперь готова!

Он ничего не ответил, поспешно отвернулся, но я заметила край губ, что поднялся в улыбке. Она растаяла, стоило Лютому снова глянуть в сторону кухни.

— Поехали.

Я выскочила на мороз и втянула носом покалывающий воздух. Лютый настороженно оглядывался, и я тоже посмотрела на две раскурочившие двор машины, у которых курили трое. А четвертый держал сотовый прижатым к уху и мрачно косился на нас.

Лютый открыл мне дверь джипа и подал руку, чтобы помочь сесть. Я с ощутимым трудом забралась в сидение: и машина высокая, и ноги дрожали, и перенервничала сильно. Лёша обошёл машину и уселся на водительское место, завёл мотор. Рыжуня спрыгнула с его плеч и привычно уселась на заднем сидении, будто каждый день была пассажиром.

Я заметила, как двое, торопливо затянувшись, тоже сели в автомобиль, видимо, собираясь нас преследовать. Вздохнула и, глянув на суровый профиль Лютого, поёжилась.

— Надеюсь, они не убили людей Макса.

Лёша лишь поджал губы и мельком глянул в зеркало заднего вида. Я осторожно пристегнулась и, глядя на бросающуюся под колёса джипа дорогу, негромко попросила:

— Не реагируй остро, пожалуйста. Я знаю, что у тебя своя правда, а у меня своя. И кто из нас прав, а кто нет — точно неизвестно. Просто хочу тебе рассказать одну историю…

Захлебнулась воспоминаниями и, глубоко задышав, постаралась успокоиться. Не время плакать. Сейчас нужно собрать все силы и защитить то, что дорого. Прижала ладони к животу, что не укрылось от быстрого взгляда Лютого.

Я отвернулась и, глядя на пробегающие за окном деревья, начала:

— Мама умерла, когда мне было шесть…

Мне было проще говорить, не видя лица Лютого, не страшась увидеть, как искажаются от ярости его губы или темнеют от боли глаза. Я знала, что рассказ о моей семье будет для него медленным вальсом босиком на стёклах, но мне нужно было поделиться с Береговым своей догадкой. Но для этого нужно разделить с ним свою боль. И страх.

— Отца будто подменили, — продолжала я. — Он стал мрачным, нелюдимым, ушёл в работу. В доме больше не было гостей, лишь деловые партнёры… Я получала всё, что хотела, кроме его общества.

Замолчала. Зачем жалуюсь? Лютому не интересно, да я не о том хотела рассказать.

— Мне трудно об этом говорить, — пересилила себя. — Шестилетний ребёнок, я тогда не понимала и половины. Но потом, со временем, кусочки пазла — слухи, обрывки разговоров, вопросы взрослых — сложились в страшную картину.

Нет, даже так больно. И очень страшно видеть в зеркале заднего вида преследующую нас тёмную машину. Я закрыла глаза и пробормотала:

— Мне сказали, что мама уехала подлечиться, но потом я поняла, что её похитили. Кто — она так и не призналась. Я помню её тихий голос. Думая, что я не слышу, она говорила отцу, что правда его уничтожит.

По щекам моим скользнули слёзы, в груди всё ныло.

— Медсестры шептались, когда полиция брала показания, пересказывали друг другу страшные подробности. Тот человек издевался над мамой, насиловал её и требовал любить. Родить ему детей. Выйти за него замуж. Возможно, когда мама узнала, что забеременела, то наглоталась таблеток от безысходности. Тому человеку пришлось отвезти её в больницу, потому что она умирала… Я в это время сидела в коридоре, уверенная, что мамочка просто болеет, слушала пересуды медсестер, не подозревая, о ком они судачат. Никому не было дела до ребенка.

Я впилась пальцами в колени. Всё это домыслы, отец ни разу не ответил на мои вопросы, злился, когда пыталась расспросить, узнать больше. А потом запирался в кабинете, и оттуда пахло алкоголем. Горло перехватило, я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Надо было закончить, чтобы Лютый понял, к чему я веду.

— Мама умерла, и все пропало. Не осталось ни показаний, ни записей камер… Охранники переговаривались, что отец не нашёл ничего, чтобы доказать факт похищения и насилия, и о все равно пытался отыскать виновника и покарать его. В медицинских картах не осталось ни слова о ранах на ее теле, ни об отравлении, ни о беременности. Написано, что скоропостижно скончалась от инфаркта. А когда папа потребовал вскрытие, оказалось, что маму кремировали. Не осталось ни единой улики…

Ощущая, как ярость закручивается палящими кольцами, сжимает моё сердце, травит душу, я распахнула глаза и зло посмотрела на Лютого.

— Она не сдалась. Не смирилась. Не осталась. Предпочла сбежать в смерть. Перед этим обнять меня и папу…

Не в силах сдерживать слёзы, я отвернулась и добавила глухо:

— Я была ребёнком, но… выросла и стала так сильно похожа на маму. Может, поэтому он решил отомстить мне вместо той, что сбежала? Ведь всё началось со свадьбы.

Судорожно втянув воздух, я сжала кулаки и, глядя на свои руки, пожала плечами:

— Это безумная мысль. Но кто ещё мог так замести следы, чтобы ни деньги, ни власть папы не дали результата? А ещё Чех едва не ударил меня, когда я заикнулась о мести. Аж лицо перекосилось.

Я прикусила губу и посмотрела на приближающееся здание.