Глава 75. Лютый

Я не дышал. Разучился. Кол жестоких слов вошел в грудь и не хотел выходить.

Оправдания Кирсанова звучали мерзко. Никогда не поверю этой суке, что душила меня до боя и заставляла проиграть, угрожая семье. Ведь это правда!

Я с трудом понимал, что делаю, когда перелистывал документы. Привык считать, что мою Милу убил Кирсанов, никому другому это не нужно было, но…

В душу ужом забрались сомнения. Свернулись под горлом клубком колючей проволоки и медленно стали проворачиваться. Вот-вот кровь польется в желудок. Вот-вот истина разломает меня на куски.

В папке были знакомые мне описания случившегося, только с той разницей, что я тоже числился в погибших. Здесь же были фото, что рвали воспоминаниями грудь, и другие ниточки следствия, но ничего, что доказывало бы вину или не вину олигарха. Только сводка, как пазлы, хронология событий, фото с камер слежения, сведения соседей и другие мелочи. Ничего толкового, чего я не видел.

С трудом выбравшись из тайной комнаты с папкой в руках, я замер перед затихшими Кирсановыми. Перевернул еще несколько страниц. На одной из них был снимок с датой и точным временем, а возле моего гаража четко просматривалась высокая фигура мужчины.

Меня обдало холодом, кинуло на стену спиной, сердце ткнулось с болью в ребра.

Сергей? Волчара?!

По времени на изображении у меня как раз шел бой. Какого хрена ты там делаешь? Ты же друг. Самый близкий и верный. Не верю. Не-е-ет! Я судорожно вспоминал, был ли Сергей на ринге, и не мог утверждать точно. Соперник попался очень сильный — американец. Ставки были невероятно высоки, и отвлекаться я не мог, выложился по полной.

Я вытащил фото из файла и сжал в руке. Острые края впились в кожу.

Это ведь его силуэт. Я Серого знаю много лет, смогу в толпе и в темноте распознать за секунды. Этот изгиб выбитого в молодости плеча, что немного ниже правого, эти руки — длинные и крепкие, небрежные, этот затылок со скошенной стрижкой, эти бедра и мощные ноги. Твою ж мать!

Я пошатнулся. Перед глазами вспыхнула черная бомба справедливости. Вся моя месть была бессмысленной. Я сделал больно Ангелине ни за что. Растоптал, унизил, выбросил из машины. О, Боже, что я за тварь?!

Папка выпала из рук, фото шлепнулись под ноги и растеклись кровавой правдой. Жестокой реальностью, что навсегда сделала меня уродом в глазах Ангела.

Я поднял тяжелую голову и поймал заплаканный обвиняющий взгляд Лины. Она будет вечно меня ненавидеть, а я себя, потому будущего у нас просто нет. Его никогда и не было. Эта игра, притворство, фальшь — все эти чувства можно растоптать тяжелыми ботинками предателя.

В груди заныло так, что захотелось раздвинуть пальцами кости и вырвать сердце. Я положил ладонь на солнечное сплетение и подхватил губами недостаток воздуха.

— Ангел… Я… — ступил ближе на ватных ногах, но девушка накрыла живот руками и попятилась. Отвернулась к отцу, вжалась в него.

Мне оставалось лишь одно. Рухнуть на колени и опустить голову.

Шептал осипло и понимал, что это последнее, что могу ей сказать. Мне нет оправдания. Я ошибся.

— Прости меня, Ангел. Я готов отвечать за все, что сделал, — спрятал руки за спину и склонился ниже. — Пожалуйста, Лина, — приподнял мутный взгляд, с трудом мог различать в пелене ее бледное лицо, худенькие плечи, тонкие нежные руки, поджатые губы, ясные голубые глаза. — Мне не искупить вину, потому я дарю свою жизнь тебе. Посади меня навечно, прегрешений хватит на пожизненное. Нет, лучше убей. — Я перевел взгляд на Кирсанова, что обнимал дочь. — Застрелите, умоляю, не дрогну, пустите обойму мне в грудь. Освободите ее от моей власти, потому что я не смогу взять на руки своего ребенка. Не посмею коснуться измазанными кровью руками. Она защищала его вопреки всем моим поступкам, стояла насмерть ради малыша от насильника. Я… — меня топило в горькой немыслимой правде, что причиняла острую боль. Выбивала почву из-под ног. Уткнул взгляд в пол и порывисто выдохнул, выжал из себя искренние слова, будто порвал грудь и выложил на блюдо свое сердце: — Ангелина, я так тебя люблю и так виноват… Прости, малышка. Прости за все… что пришлось пережить. За то, что пришлось играть и притворяться. За брачную ночь тоже прости… Я должен был понять, почувствовать, что все вранье, но был слеп. Убей меня, если хочешь, и никогда не вспоминай.

Я не смотрел на жену, мне было стыдно до тошноты. Хватит с нее моего мерзкого общества. И меня осенило: нужно уйти, освободить, помочь спасти ребенка.

Кирсановы не двигались. Стояли, обнявшись, а я сквозь мутную пелену не мог прочитать их взгляды. Наверняка, ненавидящие. Осуждающие. Все так. Все правильно.

Поднялся на ноги, тряхнул головой и, как грузовой поезд, что сорвался с обрыва, попер к выходу. Я знаю, что нужно делать. Теперь, когда правда раскрылась, Чех не сможет мною руководить. Обломись, оборотень в погонах!

Хотелось реветь белугой, осознавая, как меня трахнули самые близкие. Те, кому доверял. Они издевались. Притворялись. Прятались за маской дружбы. Предатели! Сучьи твари!

Нет Сашки, нет его. Нет моего сыночка в живых уже давно! Это просто крючок, за который подонок держал меня столько лет, вертел, как куклу на руке, дергал за ниточки и направлял творить зло. Теперь я это осознаю и признаю. Сколько жизней еще сломается, прежде чем до меня дойдет, что кому-то нужно уйти?

Но почему я не почувствовал, не увидел в глазах друга вранье? Как же так?

И я решил, что убью их обоих. Тех, кто сломал мне жизнь. Мучительно. Они будут захлебываться в крови и умолять о пощаде.

Тьма затопила глаза, сдавила легкие, резанула живот и ударила по затылку. Я едва нашел выход из дома Кирсановых, вывалился на улицу в лютый мороз в одном свитере. Плевать. Жить дальше я не собираюсь, вот только дельце одно закончу.

Засмеялся истерично в серое небо, выпустив облако пара изо рта.

Кто-то из охранников кинулся ко мне, я вырубил его с одного удара и забрал пистолет.

Пришло время платить по счетам.