Глава 39

— Я знала, что ты позовешь. Ждала. Каждую минуту ждала.

Ольга входит бесшумно. В гостиную ровно после того, как все разъезжаются.

Сбрасывает тонкий плащ, облегающий фигуру, как вторая кожа.

Оставаясь абсолютно обнаженно. Под ним нет ни клочка одежды.

Да. Она всегда умела удивлять.

— Мой господин скучал.

Опускается на колени.

Привычным жестом дергает молнию брюк.

— О, дааааа. Вижу, что скучал.

Громко сглатывает, облизывая губы. Обхватывая рукой мой адский стояк, который не проходит все время с тех пор, как я вернулся.

И я знаю. Что ее рот уже наполнен слюной, а между ног мокро и бушует пламя.

— Быстрее, Ольга, — морщусь, отставляя стакан с виски.

Мне нужно кончить. Срочно. А потом. Потом я буду ее трахать так, что даже у привычной любовницы искры полетят из глаз! До тех пор, пока вкус имени Мари не сотрется из меня! Навсегда не сотрется!

— Я сказал, быстрее, — обхватываю пятерней ее волосы. Наматываю на кулак. Хватит облизывать. Распалять меня не нужно и на долгие прелюдии я не нацелен.

Резко толкаюсь в ее горло. На полную мощность.

Выдыхаю через сжатые зубы, чувствуя мгновенное облегчение.

Именно этого мне и не хватало. Упругого горла. В которое вбиваюсь со всем остервенением, наплевав на хрипы и брызнувшие слезы Ольги. Да!

Жадно долблюсь, отдаваясь звукам грубых жестких шлепков.

Но вместо такой желанной разрядки почему-то приходит раздражение. Накрывает. Бесит. Бесит все.

И мерзкое чувство между лопатками.

Будто не то что-то делаю. Неправильное. Запретное.

Какого хрена?

Я что? Кому-то что-то обещал? Обязан хранить верность?

Но блядь.

Перед глазами так и стоит она.

Вот на том же месте, где сейчас Ольга. Сосет. Смачно сосет, встав на четвереньки. Расставив ноги. Выгнув, как кошка, спину. Задыхаясь и причмокивая. Выкручивая себе соски. Обхватив другой рукой мои яйца, готовые лопнуть.

А вижу Мари.

Как пришла ко мне в тот первый вечер.

Как скинула тонкую паутинку платья.

И ее кожа. Ее тело. Такое ароматное. Такое сочное. Светящееся белизной в полутьме.

И глаза.

Глаза, наполненные непролившимися слезами.

Блядь, эти глаза смотрят на меня с таким укором, будто вонзают стальной клинок прямо в сердце. Вонзают и проворачивают. Снова и снова.

И бешеный напор, с которым долблюсь в чужое горло, не помогает.

Наоборот. Как будто с каждым ударом в нее, я загоняю этот блядские нож еще глубже. В себя. Опять. С глухим ударом.

Дергаю Ольгу за волосы назад. Отшвыриваю так, что она валится на пол.

— Не здесь, — сдавленно хриплю в ответ на ее изумленный взгляд.

— Пойдем в спальню. Там.

Да. Там. Там, где не будет этих проклятых глаз. Что выедают мне мозг! Где не будет воспоминаний и ее запаха! Где Мари, по сути, чужая женщина, которую и взял-то всего пару раз, не будет смотреть на меня привидением!

— Как скажешь. Все, как ты хочешь, — воркует Ольга, облизывая пальцы. Обсасывая. Втягивая в рот и проводя языком.

А мне ее не на пол. Мне ее на хрен из дому вышвырнуть хочется. Умелые ласки, к которым привык и готовность ублажать мой член в любое время, как мне угодно, вдруг кажется мерзкой похотью дешевой сучки.

Разворачиваю Ольгу спиной, как только сразу же, войдя в спальню, становится на колени.

Хватаю за волосы, резко прогибая в спине.

Врезаюсь сразу. Без подготовки. Но она уже и без того готова.

Из ее горла вырывается резкий крик, а я почему-то вдруг зажимаю ей рот рукой.

— Такой голодный, — стонет Ольга, пока жестко, почти с остервенением каким-то диким внутрь нее таранюсь.

Обхватываю грудь. Мну. Сжимаю так, что она подскакивает, почти раздавливая сосок.

— Скучал, любимый. Вижу, как скучал, — выдыхает рваным от моих толчков голосом.

А мне снова зажать рот ей хочется. Так губы сдавить, чтобы совсем заткнулась.

Не то, блядь.

Все не то.

Голос этот ее раздражает. Бесит.

И грудь не та. И соски. Грубые. И слишком большие. И задница какая-то убогая.

— Заткнись, Ольга. Просто заткнись и двигай телом, — шиплю сквозь зубы, вдалбливаясь, как одержимый.

С бешенством. С яростью.

Член ноет, требуя разрядки. Яйца почти звенят, так, что мозги сейчас взорвутся, виски лопнут.

Мне надо кончить. Мне, блядь, просто. Надо. Кончить.

Пару раз. А лучше пять. Шесть. Десять.

Так, чтобы пустота одна внутри осталась.

Только я уже чуть искры из наших тел ударами члена не высекаю. Еще немного и точно огонь попрет.

А ни хрена. Ну совсем. Даже не близко к развязке.

И вообще.

Как я раньше не замечал, что голос у нее такой противный?

Как у шлюхи. И глаза блядские, когда она их закатывает с каждый толчком. И стоны такие, как будто ее режут. И запах. Что это вообще, на хрен, за запах такой?

Мне это нравилось?

Я же сам ее себе когда-то выбрал. Нетронутой до меня была.

А теперь не лучше, чем та дешевка бордельная.

Ни хрена не удовольствие. Раздражение только одно.

— Бадрид… Пожалуйста…

Она уже стонет ни разу не от удовольствия. Даже вырваться из захвата пытается. Отползти чуть бедрами.

— Милый… Я люблю тебя… Я для тебя всегда готова… Но… Уже целый час! Господи, да ты меня сейчас порвешь!

— Хорошо…

Глухо сиплю, выходя из нее.

Почти отшвыриваю, сжимая у основания напряженный одеревеневший член.

Блядь.

Мозг, кажется, сейчас просто взорвется!

А разрядка так и не приходит!

Звон уже даже не в яйцах. Уже в голове. Всего насквозь прошибает

И что-то мне подсказывает, что есть панацея.

От всего.

От стояка этого бешеного. Адского. Раздирающего на куски. Сознание отрубающего так, что соображать не способен.

От того, что сны наяву вижу и извечный контроль свой утратил. Сам себя психически больным чувствую. Когда ощущаю жар ее поцелуев на своих губах. Вспышками. Паранойей. Бредом, который рубит с катушек. Выламывает так, как в драке меня никогда не калечило!

А ведь силу я тренировал.

Силу тела.

Силу духа.

Мой наставник не одного чемпиона мира по боям без правил выучил.

И что самое главное? Уметь драться? Наносить удары?

Ни хера!

Самое главное, это научиться принимать боль.

Как жизнь. Как продолжение самого себя. Своего тела. Собственного организма!

Держать собственные чувства. Желания. Потребности. Под жестким, самым жестким контролем!

Научиться не чувствовать боли. Даже когда обжигает. Когда ребра выламываются в крошку.

Молча сжимать зубы и стоять.

Там, где любой бы взвыл. Сдох. Свалился бы противнику под ноги.

Нееееет, бой без правил, это ни хрена не про драку.

Это про слабость. И силу. Про то, что нам всем изначально врут в классическом воспитании, в принятых в социуме нормах.

В здоровом теле здоровый дух.

Вот, что нам вдалбливают. Всем. Всему социуму. Многие годы. С раннего детства.

Береги тело. Развивай. Наживай богатство. Заводи связи.

Тогда и дух твой будет здоровым. Удары наносить сможешь такие, что на раз сокрушишь противника.

Положения в обществе добьешься такого, что не ты, а тебе кланяться будут, если ты на вершине!

Нет. Ни хера.

Все это ни разу рядом не лежало с правдой жизни. С истиной.

Это замануха. Тупая. Дебильная. Чтобы слабаков выращивать.

А правда, она другая.

Не в том победа, чтобы уметь четко бить по больным местам. Этому каждый идиот, по большому счету, научиться может.

Победа в том, чтобы дух твой выше всего поднялся. Выше боли. Потребностей. Страхов. Выше, по-настоящему выше, самого тебя!

Когда ты получаешь убийственный удар, а поднимаешься.

Спокойно улыбаясь тому, кто его нанес.

Не одни раз. Не два. Не десять.

А снова и снова.

Вот тогда. Тогда ты победил. Тогда и начинают от тебя шарахаться.

Я видел таких много. Сотни? Тысячи?

Уже неважно, потому что их смерть не оставила интереса к их именам.

Они умели все.

Кажется, превзошли Бога. Научились телом владеть так, что каждое движение завораживало.

Знали каждую болевую точку. Расчетливо и с отточенным мастерством наносили удары.

Но! Он и не знали одного! Как выжить, когда тебя разметали в клочья. Как подняться после десятка абсолютно смертельных ударов!

А я знал.

Потом что не драться.

И даже не убивать было первым, чему меня учили.

Нееееет.

Мой наставник меня тупо бил. Метелил. Колошматил, как мясо. Которое пускают в расход.

Сколько мне тогда было?

Лет семь.

Возраст становиться мужчиной, как решил мой отец.

— Эй! Ты что делаешь?! Ты занимаешься не тем!

Орал я, снова и снова падая вниз. На пол. После очередного сокрушительного удара, перед которым я несколько раз подряд пролетел пространство зала для тренировок. От окна до окна. Учитывая, что зал занимал два этажа…

— Ты охренел вконец???

Орал со злобой, чувствуя, как слезы на глаза наворачиваются и я сам не то, что подняться, пошевелиться не в силах.

— Отец тебе платит за что? За то, чтобы ты, твою мать, научил меня драться! А ты, урод. Что делаешь? Ты меня просто метелишь. Как грушу. В фарш превращаешь. Тебе что? Самоутвердится не на ком? Надо обязательно так? Того, кто слабее бить? Да?!!!! Так ты, сука, просто урод! Ты обязанностей своих не выполняешь! Отрабатывай давай по всем правилам! А то тебе не поздоровится!

Да.

Я тогда падал.

Валился с высоты после крутого удара. И яростью. Злобой отвечал на все!

— А что, сопляк? Ты, я смотрю, без папочки-то ни хера не стоишь?

И он бил. Херачил.

По челюсти. По лицу. По ребрам.

И как же я его ненавидел!

Весь мир сузился для меня до одной крохотной, ничтожной точки.

До него.

Того человека, что так умело. Без всяких эмоций. Раз за разом. Причинял просто адскую боль!

Ооооо, он умел!

Он знал каждую, самую болезненную точку! Знал те места, где кости неплохо срастаются.

И так любил херачить прямо по еле-еле схватившимся хрящам!

А я…

Я был просто сопляком. С тем весом, что мог только летать по залу после его кулаков. Мог подняться. Пусть даже переломанным. Но никак не мог нанести ответный удар.

Хотя нет.

Я их наносил! Я поднимался и херачил! Со всей дури! Со всей яростью и ненавистью, на которую только был способен! Она застилала мне глаза! Красной пеленой, жалящим маревом закрывала все!

Херачил!

Валил в челюсть, по ребрам, не умея ничего! Но только сам себе ломал кулаки! И пальцы!

— Ты охренел просто! Ты должен меня учить! Что тебе с того, что ты бьешь слабого?!

— А ты слабый! Ты слабый! Ты что думаешь? Сильным надо родиться, да? Или силе можно научить? Нееет! Ты просто слабак. Какой толк в том, что я тебя учить чему-то стану? Один удар… Вот такой… И все! Все! Бадрид! Ты сдох! Допустим, перед этим ну… максимум троих вырубил! Но! Если ты сила, на тебя всегда нападают шакалы! А от удара четвертого ты просто сдохнешь! Потому что они! Они всегда нападают толпой! Жрут стаями! Трахают стаями! И убивают. Тоже. Стаями.

— Ты, блядь, просто исполни то. Зачем тебя наняли. Просто, мать твою, научи меня драться!

Да. Я рос. Становился взрослее. Но ни хрена не менялось. Вот и теперь. Мне. Сопляку. Приходится зажимать раздробленный в стотысячный раз нос. Не сломанный. Именно раздробленный. Потому что эта сволочь не учит драться. Зато сам херачит каждый раз на поражение!

Научиться не чувствовать боль. Не подавлять. Именно не чувствовать. Стать к ней равнодушным.

Погасить ярость. Научиться не ощущать. Не поддаваться ни единой эмоции.

Вот, чему я учился в спортзале. Вот, что по-настоящему закаляло. Учило взрослеть.

И потом.

Когда мой тренер меня просто вышвырнул где-то в пустыне.

Без еды. Без всяких ориентиров. Без возможности прикрыть голову. С выбором, покрыть ее рубашкой, подставив тело под палящее солнце или сдохнуть от солнечного улара. С маленькой флягой воды.

И я шел. Плелся. Падал и поднимался. Три дня шатался по этой гребанной пустыне!

Вот тогда стало наплевать. Тогда почувствовал. Понял.

Наплевать на все. На страх. На злость, что поначалу заставляла выть и придумывать самые разнообразные, самые изощренные казни для этого, как я тогда считал, урода. На собственные потребности. На подгибающиеся ноги и спекшуюся под солнцем кожу.

Вот тогда я это почувствовал. Собственную силу. Настоящую. Внутреннюю. Которая в сотни, тысячи раз сильнее тела. Эмоций. Всего, что окружает. Всего в принципе.

И эта сила заставила меня распрямиться. Перестать ползти. Уверенно ставить шаг. Даже усмехаясь палящему солнцу растрескавшимися от крови пересохшими губами.

А наносить удары. Просчитывать ситуации наперед. Драться с врагом в бизнесе или на ринге. Это уже пришло само. Мелочь. Просто. Все просто, когда тебя ничто не задевает. Не способно задеть.

И вот теперь.

Теперь.

Будто комаром под кожу. Под удары ребер. Проник яд. Имя которому Мари.

И крушит. И ломает. Все, что выстраивалось годами. Потом. Кровью.

Крушит так, что вскрывает череп.

Даже сейчас.

Дав Ольше передышку, усаживаю сверху. Яростно вколачиваюсь в нее.

А все равно. Слышу ее запах. И будто ее тонкие пальчики скребут.

По груди. В самое нутро добираются. Царапают ногтями. Даже будто голос ее. Тихий. Нежный. В ушах звенит.

— Твою мать, Ольга, — дергаю ее бедра сильнее.

Под стоны, под звуки ударов заглушить этот голосок хочу. Начисто заглушить. Перебить. Забыть и не вспоминать больше.

Запах другой. Порочный. Похотливый. Он воздух пропитывает. Всю комнату. И ее. Ее тоже выветрить должен.

— Быстрее, — почти рычу, вбиваясь оглушительными хлопками.

Ольга уже не стонет. Орет. На ультразвуке.

Хоть кого-то этой ночью накрыл оргазм.

Уши закладывает, а все равно.

Скребет. Скребет внутри. Все сильнее.

И тревогой дикой какой-то. Ядом обволакивает.

— Чеееерт!

Рывком поднимаюсь на постели, даже не заметив, как стряхиваю все еще кончающую Ольгу прямо на пол.

— Бадрид? Ты что? Я… Что-то не так? Что с тобой?

А хрен знает, что. Только одно чувствую. Надо спешить.

Накидываю брюки и рубашку, застегивая на ходу.

Даже не думаю, куда. Ноги сами несут, не разбирая дороги, не всматриваясь.

Через кусты роз. Оставляя на шипах обрывки кожи. Несусь.

И внутри все нарастает паника.

Что-то страшное случилось. Что-то. Катастрофическое. И главное одно! Успеть!

— Маааариииииии! Нееееет! Нет, твою мать!

Я падаю, как подкошенный рядом с ней на землю. Глохну от собственного крика.

Блядь. Я не успел. Не успел, черти бы жрали эту ограду!

Всего одну секунду! Или меньше! Один шаг, и сумел бы ее поймать на лету!

А теперь только остается, что упасть рядом с грохотом повалившимся прямо передо мной телом!