ЭПИЛОГ

Тропическое солнце щедро рассыпало бриллианты и сапфиры на невозможно бирюзовую поверхность воды, а та, как избалованная вниманием падишаха наложница, томно шептала своему повелителю: «еще, мой господин, еще… дайте мне еще себя…»

Пронзительно белый тончайший песок ложился под ноги шелковым нежным ковром — мягким, теплым, просачивающимся сквозь пальцы стопы в изысканной ласке.

Под тенью роскошной раскидистой пальмы на огромном уютном шезлонге лежала загорелая красавица. И пусть ее седые волосы были небрежно растрепаны, губы не накрашены, а под глазами залегли темные круги, ее по-прежнему можно и нужно было именовать именно так — Красивая Женщина.

— Моя Леди, вы звали? — загорелый мужчина склонился у изголовья, нежно прикоснувшись губами к виску женщины.

— Ох, Ники, ты опять за свое? После всего того, что между нами было, и всего того, что тебе известно обо мне, я все еще твоя леди? — Алекс слегка повернула голову, поцеловав его запястье.

— Алекс, ты всегда будешь моей леди. Я любил тебя столько лет, что никакие скелеты — даже если это будут скелеты динозавров, не отвернут меня от тебя. — Ник присел рядом на песок, скрестив ноги и откинув голову на подлокотник пляжного кресла.

— И ты так спокойно говоришь об этом? Тебе не больно? — Женщина поворошила жесткий ежик коротко остриженных волос.

— Я далек от этих модных извращенных штучек типа садо-мазо, но от тебя я с благодарностью приму любую боль. — Коммандер поймал ее руку и прижал ее ладонью к своей щеке.

— Мой верный преданный Ники, — Алекс вздохнула и даже прикрыла глаза ладонью. — Как же так получилось, что я, столь высоко мнящая о своих способностях разбираться в людях, так глупо проморгала тебя? И как ты умудрился скрывать от меня свои чувства столько лет, мой Мистер Айсберг?

— Может, потому, что я видел, что у меня нет шансов? Вернее, не так. Я знал, что у меня есть масса шансов — стать твоим любовником. Твоей игрушкой на день, два, месяц, год. А потом ты бы перешагнула через меня, как ты перешагивала через всех своих молоденьких мальчиков, и пошла бы дальше, к очередной мечте. А мне бы осталось только пустить себе пулю в лоб.

— А так мы убились вдвоем.

— Да. И оказались в раю тоже вдвоем. И теперь ты только моя. До конца моих дней.

— Льстец, ты же знаешь, что первыми наступят «мои» дни.

— Звезда моя, мы проживем с тобой счастливо столько, сколько отпустил нам Господь. И умрем в один день. Слово офицера.

— Никки, не смей.

— Алекс, ты хотела что-то попросить?

— Да, точно. Милый, принеси мне бумагу и мой паркер. Хочу написать письмо.

— Малышу Максу?

— Ему.

— Конечно, любимая.

Со странной улыбкой на губах Николас Пэтчборд встал с песка и прошел в небольшое бунгало, спрятавшееся в рощице буйно разросшихся тропических деревьев.

Строчки ровно ложились на бумагу, солнце уже склонилось к горизонту, а Алекс все писала, часто задумываясь, иногда что-то зачеркивая, временами сминая исписанный лист и принимаясь за новый вариант.

«Мой золотой мальчик,

Я знаю, что ты сделаешь, прочтя следующее предложение: ты начнешь орать, швыряться тем, что есть под рукой, и грохотать кулачищем по столу, потом рассмеешься, откинешься в кресле и скажешь: «Мортиша, прибить бы тебя за твои шуточки.»

Начинай.

Я жива.

Да-да, вся трагедия, развернувшаяся в связи с моим исчезновением несколько лет назад, была тщательно продуманной инсценировкой.

Я устала, мой хороший. Так устала — сил моих бабских (так у вас говорят?) больше нет. Думаю, ты поймешь почему и тут же меня простишь.

Тринадцать лет назад, когда моя вечно бунтующая дочка привела в дом очередного кавалера, не подходящего ей по всем параметрам — избитый, под следствием, иностранец, без копейки денег (прости, но твои «баснословные» гонорары были для меня сущими грошами) — и поставила меня перед фактом своей беременности и скорого замужества, я рассвирепела. И решила — да хер с тобой, золотая рыбка. Хочешь проблем — получи и распишись. И дала свое благословение.

А оказалось, что моим благословением — и одновременно дичайшим помутнением рассудка — стал ты.

Уже через несколько недель я, как дура, ловила каждый твой взгляд, каждое слово, каждую шутку. Боже. Я и правда стала катастрофической идиоткой. Потому что не может вменяемая женщина за полтинник влюбиться в мальчишку. В собственного зятя-малолетку. Но именно этот прискорбный факт и произошел со мной.

Нет-нет, не смущайся, мой мальчик. В моей влюбленности сейчас осталось мало плотского. Меня саму практически тошнило, когда я пару раз представляла себя и тебя в… ну, ты понимаешь. Но даже такая, условно платоническая любовь превратила меня в фанатичную жадину. Мне захотелось сделать из тебя свою копию, свое продолжение, своего полноценного преемника. Мне захотелось стать самым важным для тебя человеком, заменить собой и своими делами все.

Наверное, если бы я была не настолько отвратительной матерью для Джесс, если бы с самого ее детства мы не стали практически чужими друг другу, этого бы не произошло. А так… А так, мой славный, дочка из просто дальнего родственника стала соперницей. И ее неудачи в вашей с ней совместной жизни меня, увы, не огорчали. Не радовали, нет. Я не настолько стерва. Но и не огорчали. Возможно, потому, что они легко просчитывались еще в самом начале ваших отношений. А уж когда она довела дело до отвратительного финала, я, признаюсь, даже вздохнула с облегчением.

Ты спросишь, почему я тебе пишу сейчас об этом?

Все просто.

Я знаю точно, что мои дни уже сочтены. Быть может, когда ты получишь это письмо, меня уже не будет на этом свете. Но я и с того света буду присматривать за тобой, малыш. Как присматривала издалека эти несколько лет. На расстоянии. Тайно.

И хочу хотя бы так передать тебе свою глубочайшую благодарность за то, что ты был в моей жизни.

Спасибо и тебе, и твоей прелестной жене за внучку.

Боги. Это дитя — моя точная копия.

Я не знаю, как у вас это получилось, но безумна вам обоим благодарна за нее. Не поверите, но я расплакалась, как самая настоящая старенькая бабушка, когда мне показали ее свидетельство о рождении — вы назвали ее в мою честь.

Макс, ты представить не можешь, что это значит для меня.

А еще спасибо за моих внуков. Всех троих. Да, да. Дэна я тоже начала считать своим внуком. Еще в тот момент, когда он чуть было не набил тебе морду в том самом ночном клубе. Ты же знаешь, мой золотой мальчик, как я люблю бойцов, готовых отстаивать свое — честь, достоинство, женщину, жизнь.

Должна сказать, вы со Светой неплохо справляетесь со всеми ними. Вы большие молодцы. Вы, в отличие от меня, вовремя поняли, что самая большая ценность в этой жизни не может измеряться цифрами, даже с самым огромным количеством нулей.

У меня осталась последняя просьба к тебе, мой хороший.

Не меняйтесь. Оставайтесь такими же влюбленными друг в друга. В своих детей. В своих родных и близких. В жизнь. В настоящую жизнь.

Спасибо тебе, мой невозможный, мой хороший, мой золотой.

Твоя, ваша — Алекс Гордон».

— Ники? — устало спросила Алекс.

— Я здесь, Алекс. Я всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— О, дорогой. Как же я была слепа.

— Не кори себя. Ты столько раз говорила Максу, что он должен научиться прощать себя, а сама?

— А ты? Ты меня простишь?

— Я никогда тебя и не винил. Я просто любил тебя — такой, какая ты есть.

— Ники, ты отправишь это письмо?

— Я сделаю все, чтобы порадовать тебя, моя Леди, — спокойно ответил Ник и взял из дрожащей руки плотно исписанные листки. — А пока я принесу тебе плед, раз уж ты не хочешь заходить в дом. Ты дрожишь, я согрею тебя.

На цыпочках выйдя с обратной стороны бунгало, мужчина воровато оглянулся и поднес огонь зажигалки к смятым в кулаке листкам.

— Ох, Алекс, Алекс. Ты так и не отпустила этого малыша. Он уже оплакал тебя — искренне и горько. Не заставляй его делать это снова. — И он бросил на песок, занявшийся ярким пламенем бумажный комок.