Маска спокойствия

Нежданное тепло осеннего дня придавало настроению бодрости. Мой спортивный автомобиль вёз свою хозяйку к пункту назначения. За мной тянулись несколько машин со слежкой Добермана. Я пыталась нажать на педаль газа, чтобы сбросить хвост, но они постоянно нагоняли меня.

Раздался звонок. Виктор. Стоило только вспомнить.

— Роксана, — его низкий голос звучал обманчиво спокойно. Я насторожилась и снизила скорость до пятидесяти, пытаясь немного расслабиться.

— Чего? — ответила я, стараясь удержать раздражение.

— Не гоняй. Не хочу потом соскребать твои остатки с асфальта, — прозвучало как угроза. Я удивилась его псевдозаботе и закатила глаза.

— А что мне за это будет? — мой тон был слегка игривым, как и настроение. Впервые за последнюю неделю установилась хорошая погода, и мне захотелось прокатиться с ветерком.

— Отшлёпаю, — тон опустился на октаву ниже. Я почти до боли прикусила губу. Это прозвучало слишком похотливо, и разум начал подкидывать мне неподходящие образы. В голове прозвенел шлепок о раскрасневшуюся ягодицу. Отогнав непрошенные мысли, я повернула руль, возвращаясь на заданный маршрут.

— Может, заберёшь своих гонщиков? Они следят за мной, словно я преступница.

— Может, перестанешь меня избегать, чтобы я не волновался?

Он обречённо вздохнул, и я почувствовала, насколько он устал. Я и сама была истощена этой неопределённостью, что тянулась бесконечными днями.

— Ты не можешь просто взять и заставить меня тебе доверять. Мне надоело это пристальное наблюдение.

Повисла тишина. Неизбежность настигла Виктора. Он должен понять, что чем больше он меня контролирует, тем сильнее мне хочется убежать от него.

— Хорошо. Я оставлю с тобой только пару человек. Ты их даже не заметишь.

— Надеюсь. Пока.

— Пока, — услышала я последнее прежде, чем отключилась.

После каждого нашего разговора я ощущала себя какой-то тварью. Словно я издевалась над ним или пыталась свести с ума. Как бы ни злилась, мне всё же было его жаль. Именно поэтому я избегала встреч с ним, боясь, что не выдержу и брошу всё к чертям, просто чтобы быть рядом.

Но быть с Виктором означало позволить ему снова управлять мной. Я до безумия хотела ему доверять, ревновала его даже тогда, когда не видела. Эти чувства пугали меня. Мне нужно было время, чтобы принять решение. Однако я не могла просто отказаться от него — это было сильнее меня. Меня неудержимо тянуло к Виктору, хотелось позвонить ему, услышать его голос. Он снился мне каждую ночь, я видела его в лицах случайных прохожих.

Всё катилось к чертям. Я почти тонула в этом омуте отчаяния, и сил бороться с собой оставалось всё меньше. Сердце сжималось от тоски и пустоты, и я не знала, как выбраться из этой пропасти чувств, что так внезапно захлестнула.

Пока я ехала, даже не заметила, как начала приближаться к месту назначения. Сперва меня встретили знакомые деревья — высокие сосны, тянувшиеся ввысь своими могучими стволами. Тут же нахлынуло чувство ностальгии.

За массивными воротами показалась резиденция дяди. Скрипнув, они медленно распахнулись, впуская меня внутрь знакомого двора. Тёплое осеннее солнце ярко светило, озаряя окна особняка и придавая ему приветливый, но в то же время величественный вид.

Дорога к дому была вымощена старинным булыжником, по которому я шагала, слушая, как каблуки стучат в такт биению сердца. С обеих сторон аллею обрамляли высокие тополя, вытянувшиеся в небо своими золотыми ветвями. Казалось, они тянутся к солнцу, наслаждаясь последними тёплыми днями осени. В воздухе витал запах влажной земли и прелых листьев — совсем как в детстве, когда мы с дядей устраивали пикники или катались на лошадях.

Подойдя к мраморным ступеням, я заметила, как солнечные лучи придают им красивое сияние. Провела рукой по слегка прогретым перилам, ощущая гладкость камня и вспоминая, как я в детстве с разбегу спускалась по этим лестницам, смеясь и радуясь жизни. Душу наполнила тёплая грусть о прошедших временах.

Меня встретил дворецкий. Высокий мужчина с седыми висками, как всегда, непринуждённо и без лишних слов впустил меня в дом. Его сдержанная улыбка и лёгкий поклон напомнили о строгих правилах, царящих в этом доме. Работники Адама знали меня с самого детства, но всегда держались профессионально, не позволяя себе лишних эмоций. Для них я была такой же госпожой, как и Адам, и меня это устраивало.

Внутри особняка всё оставалось таким же, как и в мои прошлые визиты. Высокие потолки, украшенные лепниной; тяжёлые бархатные портьеры на окнах, через которые проникали лучи осеннего солнца, заливая помещение мягким светом. На стенах висели картины известных мастеров. Дядя с детства приучал меня любить искусство.

Спускаясь со второго этажа, ко мне направлялся дядя Адам. Его фигура выделялась на фоне массивной лестницы. Он был высоким и широкоплечим, как всегда одетый с иголочки в тёмный костюм, который подчёркивал его статную осанку. Но в его движениях чувствовалась некоторая усталость, а взгляд, обычно холодный и непроницаемый, казался потускневшим.

Его лицо с чётко очерченными чертами было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Казалось, что заботы и время оставили свой отпечаток на его облике. Но, несмотря на это, он сохранил свою ледяную сдержанность — ту невозмутимость, которая всегда внушала уважение и лёгкий трепет.

Дядя улыбнулся так, словно не видел меня сотню лет. В его холодных глазах промелькнул ласковый огонёк. Когда он подошёл ближе, я ощутила исходивший от него лёгкий аромат дорогого одеколона, смешанный с едва уловимым запахом сигар.

Как только он спустился с лестницы, то обнял меня. Его объятия были крепкими, но в то же время осторожными, словно он боялся, что я разобьюсь или исчезну. Я слегка отстранилась, погладив его по спине, пытаясь успокоить и себя, и его.

— Дядя, что случилось? Ты болеешь? — голос слегка дрогнул. На мгновение я ощутила тот ужас, который испытала после известия о кончине отца. В груди поднялась волна тревоги.

Дядя обнял меня за плечо и повёл вглубь дома. Его рука была тяжёлой и грубой, но в жесте чувствовалась скрытая нежность.

— Ничего серьёзного, малышка. Просто переутомился, — голос звучал бодро, но я уловила в нём нотки слабости. — И не называй меня дядей. Я чувствую себя каким-то стариком.

— Хорошо, Адам, — сказала я, хихикнув, пытаясь разрядить атмосферу.

Мы прошли в оранжерею, где часто устраивали чаепития или ужинали. Это было моё любимое место в особняке. Адам украсил помещение цветами самых разных видов — от нежных орхидей до экзотических пальм — словно специально по моему вкусу. От них исходили восхитительные ароматы, которые невозможно описать. В воздухе витала свежесть и сладкий запах роз.

— Я не знал, что ты будешь есть, поэтому заказал весь ресторан. — Он задумчиво указал на стол.

У меня едва не потекли слюни от столь аппетитного зрелища.

— Вау! Даже говядина вагю! Да у нас сегодня праздник, — воскликнула я, усаживаясь за стол.

Мы расположились на соседних стульях. Я с аппетитом раскладывала на своей тарелке еду, стараясь попробовать всего понемногу. Помещение наполняли звуки скрипичных произведений Паганини, доносящиеся из колонок. Дядя был ценителем его творчества и мог часами о нём говорить.

Адам смотрел на меня внимательно, словно пытаясь прочесть мои мысли. В его взгляде было что-то неуловимое — то ли сожаление, то ли скрытая печаль.

— Я хотел извиниться за то, что наговорил тогда. Никакая еда в мире не искупит мои грехи. Даже этот стейк, — начал он, опустив голову и отводя взгляд.

Я отложила приборы и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, а в глазах мелькнула тень. Сердце сжалось от понимания того, как тяжело ему даются эти слова.

Я взяла его руки, согревая своим теплом. Его пальцы слегка дрогнули под моим прикосновением.

— Адам, я не держу на тебя зла. Мне было тяжело, но я понимаю, что ты хотел как лучше, — произнесла я мягко, стараясь вложить в голос всё своё сочувствие. — Ты не мог вмешиваться в мои отношения. Я бы всё равно тебя не послушала.

Он поднял взгляд, и наши глаза встретились. В его холодных серых глазах я увидела отражение собственных чувств — смесь грусти и надежды. В этот момент я ощутила, насколько он мне дорог.

Тишина вновь повисла между нами, но на этот раз она не казалась тягостной. Мы сидели, держа друг друга за руки, и я чувствовала, как постепенно напряжение спадает. Я больше не ощущала неловкости.

Оглядевшись вокруг, я снова прониклась красотой оранжереи. Лучи заходящего солнца играли на лепестках цветов, наполняя пространство волшебным светом. Это место всегда казалось мне островком покоя среди хаоса внешнего мира.

— Помню, как пряталась здесь в детстве.

— Ты всегда любила устраивать здесь свои тайные убежища, — начал Адам, размышляя. — Ты сбегала от Алексея, когда он наказывал тебя или ругал.

— А ты всегда меня находил и мирил с ним. — Я засмеялась.

Он тоже улыбнулся, и на мгновение его лицо осветилось той искренней радостью, которую я так редко у него видела. В этот момент я поняла, что, несмотря на всю его холодность и сдержанность, он глубоко заботится обо мне.

Аромат мяса всё сильнее заполнял оранжерею, возбуждая аппетит. Жалобно заурчал желудок, напоминая о голоде.

— Может, уже поедим? Стейк вагю ждать не любит, — с улыбкой предложил Адам.

Мраморное мясо с интенсивными прожилками жира таяло во рту. Сочный вкус и нежность вагю всегда поражали меня. Я ела его и раньше, но в этот раз оно казалось необычайно вкусным.

— Давно не видел, как ты ешь с таким удовольствием, — заметил мужчина, поглядывая в мою сторону.

— А ты сам ешь, а то исхудал. Заболел, что ли?

Адам на мгновение задумался, затем ответил тихим голосом:

— Эта болезнь другого типа... Тоска.

То, как он произнёс последнее слово, натолкнуло меня на мысли. Его взгляд стал отстранённым, а в голосе прозвучала нота уныния.

— Влюбился, что ли? Кто смог растопить этот айсберг? — пошутила я, пытаясь немного разрядить обстановку.

Реакция дяди меня позабавила: его уши слегка порозовели, и он смутился, что было на него совсем не похоже.

— Неважно, — отмахнулся он, пытаясь скрыть смущение. — Лучше расскажи, как жила всё это время. Я слышал много чего довольно противоречивого, — лицо Адама стало серьёзным, в глазах промелькнула обеспокоенность.

Я понимала, что не смогу избежать этого разговора, но и мне самой хотелось выговориться хотя бы с кем-то.

— Что ты слышал? Спрашивай, — вздохнув, ответила я, отложив вилку и нож.

— Говорят, что ты жила у Добермана и была его... любовницей, — он произнёс последнее слово с явным неудовольствием, пристально глядя на меня.

Это была правда, но мне так не хотелось это признавать под его пронизывающим взглядом. Он словно боялся услышать подтверждение своих опасений.

— Я жила у него. И да, он хотел создать инфоповод, чтобы нас обсуждали. Это помогло отвлечь прессу от расследования и слухов о том, что я мошенница. Ничего такого не было, — соврав, я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Я не понимала, почему просто не сказала правду.

Адам внимательно смотрел на меня, словно пытаясь прочитать мысли.

— Значит, между вами ничего не было? — казалось, что это волнует его больше всего. — Ты не влюблена в него?

— Нет, — на этот раз я встретила его взгляд, стараясь придать голосу уверенность. Вся моя душа кричала о том, что это ложь. Но признаться, что я влюблена в мужчину, который мной пользовался, было невыносимо. Это претило моей гордой сущности.

Напряжение моментально спало, и Адам довольно улыбнулся.

— Я рад, что ты не повелась на этого напыщенного кобеля. Он и пальца твоего не стоит. Я, конечно, благодарен, что он помог тебе, но я бы мог справиться сам, если бы он мне не препятствовал, — в его голосе чувствовалось облегчение и скрытый гнев.

Адам продолжал говорить о том, как плох Доберман, как он нагло выставил все грязные слухи про меня за правду. Его слова были полны презрения и негодования.

Я слушала, сжимая кулаки под столом. Ногти больно впивались в кожу. Я любила дядю, он для меня как отец. Но каждое его слово о Викторе забивало гвоздь в моё и без того искалеченное сердце.