Глава VI. Дождь и мечты
И женщины, и мужчины силой колдовской наделены. У женщин она от Чёрта идёт. Ибо весь род женский злу разному подвержен, грехам постыдным – зависти, корысти, сластолюбию, тщеславию. Души их развратны и похотливы, красота телесная ум более всего занимает. А мужчинам сила Созидателем пожалована. Не стремятся они к нарядам дорогим да к лицу пригожему. Другу своему завидовать не будут, коли тот богатство какое обретёт. Но любая ворожба – есть проклятье, ибо она же есть – великое искушение. Потому и зовутся атаманы те, кои силой ворожейной наделены, проклятыми.
Каждого атамана милостивый Созидатель тремя силами одарил. Силы эти могучие и опасные. Осторожно с ними обращаться надобно. Себе не в корысть, людям не во злобу.
Первую силу Созидатель взял там же, где и Чёрт-поганец. В океане, в древних могильниках и на дне давно потерянных рек. Сила эта – колдовство мелом, углём и глиной.
И о ней я вам поведаю…
Древние существа, в океане почившие, телами своими в камень слились, в белые горы превратились. И стали ворожейки и ворожейники белым мягким камнем заклинания свои записывать, грязное чистым делать, тёмное – белым. Коварству и обману мел – главный пособник. Истину он за ложью сокроет. Любой секрет сохранит. А тайну на дне морском похоронит, куда никому ходу нет. Такова ворожба мелом. Ворожба тайн и обмана.
Есть и другое колдовство…
В старых, давно позабытых могильниках, где мёртвые корни и листва в камень сплелись, родился уголь. Тепло и свет он дарует, но может и погубить, уничтожая всё на своём пути. А золой, что от костра сохранилась, засыпь землю, и даст она обильный урожай. Вот каков уголь – кусочек его может от холода и тьмы спасти, а может пламя лютое разжечь, в коем все погибнут. Но и зола, оставшаяся после этих смертей, жизни возродиться поможет. Такова ворожба углём. Ворожба жизни и смерти.
Третье колдовство совсем иное…
Разрушались древние горы, рассыпались в прах, но не умерли. Нашли они своё пристанище в густом иле, по берегам озёр, на дне рек. Так люди узнали глину. Чудесна и удивительна она. Кажется, что это лишь сухие песчинки, но едва коснётся вода ласковым поцелуем горной пыли, и превратится глина в мягкий комок. Хочешь, ставчик[34] из неё слепи, хочешь – свистульку. Огня глина не боится, лишь твёрже становится. Раны излечивает, болезни вытягивает, красоте – первая помощница. Но хрупка глина, недолговечная. Уронил кувшинчик глиняный – не склеишь черепки более. Красу и здравие глина приумножит. Но уж больно ломкая она. Вот какова её ворожба.
Колдуют атаманы точь-в-точь как и ведьмы. А потому так получается – чтоб могли они во всём противостоять лиходейкам и ни в чём им не уступали.
Вторую силу Созидатель от времён года взял. Лето Звонкое, Зима-Лютыня, Весна-Холодница и Осень-Туманница научили атаманов многим премудростям.
Холодница власть над растениями ворожейникам подарила. Все тайные тропы им ведомы. Знамо им какие желды[35] – яд, а какие – жизнь. Пред их волей чащобы густые расступаются. Леторосли[36] же в непроходимую колючую стену вырастают. Деревья они понимают, говорить с ними могут. Вызнать, кого исполины могучие видали, кто под кусточком тенистым отдыхал.
Лето Звонкое научило атаманов в зверье лесное обращаться да в птиц. Животные их воле покорны. Приказ али просьбу любую исполнить могут. Посылают их атаманы за ведьмами шпионить, и докладывают верные помощники, что ворожейки лихие задумали. Потом оборачиваются атаманы зверьми и обращают ведьм в бегство, рвут и грызут пособниц чёртовых. И не нужно им никакого оружия, окромя когтей и зубов звериных.
Туманница рассказала атаманам своим, как с мёртвыми говорить. Ежель покинула душа Свет Белый, то дана ворожейнику власть призвать её к ответу, секрет какой вызнать али совета попросить. В горестных завываниях ветров да в плаче сквозняков расслышать голоса атаманы могут – голоса эти духам принадлежат, что не могут найти покоя ни в могильниках, ни в Мёртвом царстве. Сам Смерть ворожейников зовёт участвовать в его ритуалах.
Лютыня же наградила молодцев своих чудесными талантами: они невидимыми могут делаться, передвигаться быстрее ветра и обращать врагов в лёд. Лёд же этот – чудесный. Он не лишает жизни, а сохраняет её, погружая пленника в заворо́женный сон столь долгий, сколь будет угодно атаману.
Третья же сила – тайная. Она Созидателем атаманам дадена, чтобы в лютый час могли они выйти на смертный бой и сразиться с самим Чёртом. Каждый атаман третью силу в секрете от остальных держит. Зовётся она Вязью Созидателя и получена от четырёх вольных братьев: Буйного Ветра, Седого Дождя, Беспощадного Огня и Твёрдого Камня. А более мне ничего об этой силе неизвестно.
Много вёсен суровая колокольня возвещала жителям Пеплиц о приходе утра, дня и вечера. Тяжёлый колокольный звон разносился по всему хутору и был хорошо слышен даже в лесу. Высокий шпиль притягивал яркие молнии подобно заезжему проходимцу, собирающему подле себя всех девиц в округе. Хороша была колокольня, верой и правдой служила людям. Но прошла её пора. Скрипучей стала лестница, по которой звонари взбирались под крышу – к колоколу. Потрескались яркие фрески, балки начали прогнивать. А один из зимних ураганов так и вовсе сорвал с крыши кусок черепицы и швырнул в звонаря. Тот не удержался на маленькой площадке и сорвался вниз, расшибшись насмерть.
С тех пор к колокольне подходили лишь, чтобы колокол снять да в заново отстроенную часовенку перенести. Ну и девки к парням на встречи бегали. Но это редко бывало – угрюмо выглядела позабытая всеми башенка, неприветливо. Потому, когда вои спросили у Антипа, что это за место, он даже не удивился. Колокольня до сих пор возвышалась над лесом, не желая уступать часовне, хоть и была заметно ниже её. Да и лучшее место для охоты на ведьму сложно было найти.
Едва Антипка вместе с Гирдиром и Ягином покинул заброшенную башенку, раздался жуткий женский крик. Кмети понимающе переглянулись, а торговец вновь вздрогнул. Он надеялся, что сможет остаться внутри, поглядеть, что да как происходить будет. Но и на случай, если атаман не позволит, у него план заготовлен был. Соврав дружинным, что ещё дел полно, Антип припустил в сторону хутора, нырнул в подлесок и обогнул круглую колокольню. Он оказался с другой стороны, как раз подле одного из окошек.
Согнувшись в три погибели, торговец замер у открытого оконца. Буйный ветер начал развлекаться с хлипкими ставенками, и Антип притаился за одной из них. В широкую щель ему было как на ладони видно всё, что внутри происходило. С того момента, когда атаман всех выгнал, не больше часа прошло. Антипу же казалось, что целая вечность пролетела. И вот бредёт он уже по главной дороге, едва ноги переставляя – не торговец молодой, а старик хмурый. Руки-ноги дрожат, пот по лбу стекает, и вина тяжким грузом к земле клонит. Что ж он наделал-то? Зачем позволил кметям ворожейку поймать? Почему за неё не заступился? Ведь не она это лиходейства всяческие творила. Не она петухов воровала и корову извела. Не она жинку сотникову сгубила. Во всех же своих злодеяниях честно призналась, ничего скрывать не стала. Да и атаман говорил, что не ведьминых рук дела эти. И поверил он ей, кажись! За что ж он тогда её так?! По какому праву? Она ведь тоже человек живой… А раз не виновата ни в чём, зачем над ней так измываться?!
Ворожейкины вопли до сих пор в ушах Антипа звенели. Как же она громко кричала. Сколько боли, должно быть, натерпелась от атамана. Ух, ну и лиходей проклятущий! Не человек – зверь. На кого же он походил?.. Суровый жёсткий профиль. Оскал, как у животного какого. Ни жалости, ни сострадания на лице. И двигается по-звериному – не спеша, легко. А потом молниеносно разит жертву. Змей! Вот кого атаман напоминал. Аспид Чёртов!
Что он только с бедняжкой ни творил… Антип с содроганием вспоминал атамановы пытки, руки его, в крови ведьминой измаранные. И всё крики её жуткие слышались. Какой же сильной она была, раз выдержала эту муку лютую! Какой смелой. И за что? За что страдала? Ведь не на её совести беды пеплицкие. Не она в том виновата. А атаман её…
Мельцу, значит, он лечить бросился, едва с дороги прибыл. А ведь она, возможно, та ещё греховодница. А ведьму пытает! Кровью её весь пол залил. Хоть она и не навредила хутору никак. Мелкая дрожь начала сотрясать тело Антипа. Он понял, что в душе распускает свои корни жуткая и чёрная ненависть к атаману. Как можно быть столь жестоким, чтобы такую красавицу истязать?..
Антип прикрыл глаза, вспоминая прекрасную деву. Он не мог от неё глаз отвести. Если бы не волосы седые, ворожейка была б едва от обычной женщины отличима. Разве что кожа чересчур бледная. Ну так и Мельца белокожа, что с того?! Но даже седина ведьму не портила. Никого краше её Антип не видывал. И звать её Черупкой – так ракушки когда-то называли. Он и не думал, что ведьма так хороша может быть. Там, в Хмурой чаще, он её лишь издалека разглядел. Но с тех пор каждый день вспоминал губы её алые и глаза большие. В лесу они ему синими показались. Но когда она пришла в себя, веки распахнула, то очи её зелёными переливами засверкали. И впрямь камни драгоценные – не то синие, не то зелёные. До чего же она пригожа…
Мысли испуганно метались в голове торговца. Атаман убить ворожейку обещал. Нельзя этого допустить. Нельзя! Помочь ей надобно. Только как это сделать? Кмети и день, и ночь ведьму стеречь будут. А после Дауфурнотт либо в колодец её бросят, либо на костёр отправят. Торопиться нужно. Он ведь не просто так ушлым да шустрым слыл – должен выход отыскать. И может, в благодарность ворожейка ему любовь свою подарит? Али поцелуй сладкий… А потом бы они в другой хутор перебрались. Ведьма бы людям помогала, по хозяйству хлопотала. Антип торговлю наладить может. Хорошим мужем ей стать. Потом бы Черупка ему деток нарожала. Он представил девочек, таких же прелестных, как их мать. И мальчишек – хитрых и шустрых, как сам Антип. Он бы их торговому ремеслу обучил. И славно житьё у них бы пошло.
К тому моменту, как торговец дошёл до своего дома, он уже знал, что будет делать.
* * *
Вести в Пеплицах разлетаются быстро. Наверное, ветер от дома к дому их доносит. Сложно что-то в секрете утаить. Вот и о ведьме быстро узнали. Новость эту рыбаки принесли, что с ловищ своих возвратиться успели. Сначала они, конечно, всё, как было, рассказывали. Кмети, мол. С ними ведьма седая. В колокольню путь держали. Но через пару часов рассказ оброс фантастическими подробностями. Говорили, что едва на ногах стоящие от ран вои тащили на верёвке за собой чудище. Ведьма шипела и пламя изо рта изрыгала, вся шерстью была покрыта, как Чёрт, а зубы у неё – звериные и в крови атамановой перепачканы! Потому, когда дружинники возвратились, их рассматривали тщательно и с огромным удивлением. Выглядели они живыми-здоровыми, разве что уставшими. И только у атамана лицо длинными царапинами исполосовано оказалось.
Мельца возилась в кашеварне. Ей к ночи столько всего сделать предстояло! Вернувшихся кметей она приветствовать не вышла. Зато Злотична тут как тут оказалась. В распахнутое настежь окно Мельце хорошо было видно, как вдовая хозяйка подскочила к атаману. Через открытую дверь доносился её звонкий восторженный голос. Злотична так и вилась вокруг пана, сетуя, что он совсем себя не бережёт. Её длинные пышные юбки касались его ног, а руки норовили погладить широкие плечи. Странные чувства обуяли Мельцу, когда она заметила, как вдова потянулась к лицу воя, чтобы коснуться его ран. Неужто злость? Она резко чиркнула ножом по доске и едва не оттяпала себе палец. Смотреть на то, как ненавистная сплетница с лёгкостью очаровывает дружинника, не хотелось. Но помимо воли взгляд сам устремлялся туда. Довольная улыбка расцвела на губах, когда Мельца увидела, как атаман перехватил руку вдовы и невозмутимо обошёл её, скрывшись за калиткой. Так тебе и надо, гадина! Видать, не все мужики одинаковы… Мельца задумалась и всё-таки прошлась лезвием по пальцу.
– Ай!
Она прижала палец к губам и слизнула кровь. Растяпа! Недаром отец считает её никчёмной. Ни в чём от неё проку нет. Длинная тень заслонила солнце. Скрестив руки на груди и опершись плечом о косяк, на пороге стоял атаман. Губы его изогнулись в странной пугающей ухмылке, но глаза остались серьёзными. Мельца поёжилась и сжалась. Будто холодом от его взгляда повеяло. Царапина… Вот почему улыбка атамана выглядела так жутко. Всё из-за длинной красной царапины на губах.
– Что ж ты встречать нас не вышла? – Его голос зло звучал, отрывисто. Будто сердит был на Мельцу за что-то.
– Я не видала, как вы приехали. Да и дел у меня полно. – Она отняла палец от губ и нахмурилась при виде кровоточащего пореза.
Неловкая дурёха! Смотреть на атамана она страшилась. Чтобы не дрожать от ужаса, Мельца вновь за нож взялась. С такой силой его сжала, что пальцам больно сделалось. Тень немного сдвинулась – атаман в кашеварню зашёл.
– А сейчас что не смотришь? Пугаю тебя?
Мельца вскинула голову. Как же близко подошёл! Глаза его жуткие в душу заглядывали, насквозь прожигали. Казалось, что он все её секреты видит. И все-все её тайны теперь ему ведомы.
– Зачем пришёл? – Мельца сама поразилась тому, как грубо и хрипло прозвучал её голос.
– Да уж и сам не знаю.
Мельца удивлённо взглянула на атамана. Вид у него опять печальным сделался, как вчера утром. Обидела она его чем-то? Али хитрость какую задумал? Она притворилась, что идёт за травами, а сама начала к выходу пробираться, исподтишка на атамана поглядывая. Он же уселся на стул, ноги длинные вытянул. Ножны с саблями чиркнули по полу. Упершись лбом в ладонь, атаман поглядел прямо на неё. Чтобы занять руки, Мельца вцепилась в корзинку с сушёными травами и мельком посмотрела на ворожейника. У него было такое лицо… Должно быть, понял, что сбежать она хочет. Мельца прижала корзинку к груди и заставила себя вернуться к столу. Медленно обошла атамана и встала на прежнее место. В кашеварню залетел не по-летнему холодный ветерок и швырнул в Мельцу странный незнакомый запах. Она втянула в себя глоток ароматного воздуха и замерла. Пахло смолистым кедром, искусно выделанной кожей и шалфеем. Пьянящий аромат, который нёс в себе силу и свободу. Сквозняк улёгся, и чудесный запах исчез. Остались лишь страх и горечь во рту. До дрожи сжимая рукоятку ножа, Мельца принялась за работу. Атаман решил нарушить молчание:
– В соседнем хуторе должен жить златарь Вальбьёрг с женой Багрянкой. Не слыхала про таких?
Мельца замерла и посмотрела на грозного ворожейника.
– От чего ж не слыхала? Слыхала. А зачем тебе?
– Дело у меня к ним есть. Что про них рассказать можешь? – Атаман придвинулся к столу, за которым она работала, и впился острым серым взглядом в её лицо.
Вновь повеяло кедром и шалфеем. Неужто от ворожейника так чудесно пахнет?! Силой и спокойствием. Неведомой свободой… Мельца устыдилась своих мыслей. Стоит, атамана нюхает и наслаждается. Всё-таки бежать от него надо. Да побыстрее.
Сглотнув, она решила отвлечь ворожейника. Может, получится заговорить? Вон как Антип своих покупателей убалтывает. Раз! И накупили всё, что торговец им подсунул. А ей всего и нужно, что до двери добраться.
– Багрянка – сестра моя.
– Сестра, значит? – Он вытащил из корзины веточку розмарина и задумчиво повертел её из стороны в сторону. – А с кем она тут дружбу водит? Кроме тебя.
Мельца зачарованно следила за его руками. Сильные и крупные ладони с длинными пальцами. На деснице[37] он массивный серебряный перстень носил. В центре чёрный камень поблёскивал. Кожу покрывали царапины и несколько бледных шрамов. Мельца перевела взгляд на его лицо. Атаман пристально глядел на неё. И хоть он опять не выражал никаких эмоций, точно видел, как она его руки разглядывала. Стыд жаром затопил щёки. С трудом она вспомнила, о чём ворожейник спрашивал.
– Не знаю я, с кем она дружит. Мы… Редко видимся. Её все очень любят. Багрянка – красавица.
Её голос и впрямь завистливо звучит? Или это всё обида? Что сестра красавицей уродилась, а Мельца…
– Краше тебя? – Атаман удивлённо бровь поднял.
– Никого на хуторе нет, кто бы с ней по красоте сравнился. Даже Злотична уступает! – Мельца в такой запальчивости это произнесла, словно саму себя убедить пыталась.
– Так ты и Злотичну красавицей считаешь? – На этот раз губы атамана растянулись в весёлой улыбке.
Мельца вздёрнула голову и отложила нож.
– А ты разве нет?
– Нет, мне другая дева по нраву. – Улыбка вдруг исчезла, и кметь вновь серьёзным стал. Брови нахмурил.
– Вот как? Она, наверное… Очень счастлива, что атаман на неё глаз положил. – Мельца вышла из-за стола. Ей нужно было придумать, как сбежать отсюда и не показать своего жуткого страха.
– Да не особо… Печальная всё время ходит. От меня отворачивается. Сейчас вот убежать пытается…
Мельца замерла. Сердце как сумасшедшее в груди загрохотало. Аж в ушах зазвенело. Ладони взмокли. Она пыталась нащупать Немого Убийцу, что под платьем спрятан был.
– Ты тоже… Решил, что я… Шлюха?.. Чтобы девок других не портить, со мной надумал развлечься? – Её рука потянулась к ножу, так опрометчиво оставленному на столе. – Я ведь только для этого и хороша.
Атаман встал со стула и ещё больше брови нахмурил. Резким жестом волосы со лба откинул, открыв затягивающуюся рану. Мельца не выдержала его гнетущего молчания и схватила со стола нож. Руку вперёд выбросила, лезвие выставила. Атаман к ней пододвинулся, почти вплотную подступил. Лезвие в его грудь упёрлось, за кафтан кончиком зацепилось. Мельца даже почувствовала, как нож в твёрдую грудь вжимается. Хрипло и тихо атаман вымолвил:
– Нравишься ты мне – мочи нет. Я тебя для себя хочу. Защищать ото всех буду. Никому в обиду не дам.
Он резко отвернулся. Лезвие прошлось по ткани, едва вспоров. Атаман быстро вышел из кашеварни и скрылся вместе с буйным ветром. А Мельца осталась. Руки дрожали, а на глазах слёзы выступили. Что же он такое сказал?! Что задумал? Она уже давно поняла: мощь его огромна. Нож в тонкую веточку супротив него превращался. Захоти он её силой взять, легко бы справился. Зачем же он всё это говорил ей? Смуту непонятную в душе посеял. К страху ещё и сомнения примешались. Странный опасный атаман. Мельца чувствовала эту опасность. Она окутывала его, словно плащ. Протяни она руку вперёд – и почувствовать сможет. Невообразимо он её пугал. Но вместе с тем и завораживал. Будто колдовство какое над ней творил глазами своими бусыми и голосом хриплым. С тяжёлым дыханием в неё вновь ворвался запах кедра, кожи и шалфея. Это был его аромат. Теперь-то она точно поняла, что так пах атаман.
– Лютовид…
Его имя надолго застыло на губах. Мысли об атамане упорно лезли в бедовую голову. С удивлением Мельца поняла, что не вспоминает больше о насильнике – страх перед ним будто немного отступил. Гадкие сплетни её тоже не тревожили. Все они глупыми сделались и пустыми. Лишь один атаман царил в её голове. Что он такое удумал? Для чего игру с ней затеял? Может, посмеяться решил над наивной и доверчивой девкой?
Мельца не знала… Тысячи вопросов и ни одного ответа. Только его запах теперь её повсюду преследовал. Да иногда чудилось, что слышит знакомое позвякивание его сабель. Оборачивалась, а рядом никого не было. Сердясь на себя, Мельца окуналась в работу. Но слова ворожейника упорно гнались за ней, чем бы она ни занималась. Ко времени разжигания костров она уже не чувствовала ног от усталости. Тело ломило от непосильных дел, что она на себя взваливала. Голова болела от урагана мыслей. А в душе и вовсе не было покоя. Наконец, Ясное Солнышко решило покинуть серый невзрачный небосклон и закатилось за горы. Этого момента Мельца страшилась больше всего. Когда в их дом начали стекаться отцовы гости, её уже трясло в лихорадке. Руки дрожали так, что даже косы она с трудом сплела. Только кинжал у бедра немного успокаивал. Он усмирял дрожь и позволял дышать ровнее.
Мельца думала ночь эту у себя в комнатке пересидеть. Снеди на всех наготовила, на кухоньке прибрала. А Злотична пусть теперь всех обслуживает – даром, что ли, почти поселилась у них?! Но отец был непреклонен. Он смерил Мельцу презрительным взглядом и заявил, что за волосы из комнаты вытащит, коли прийти не посмеет. Возразить ему она не осмелилась. Пыталась пару раз сказать, что он насильника её в гости позвал, но ничего не получалось. Во рту паутина липкая откуда ни возьмись появлялась, в горло забивалась, губы склеивала. Она и слова вымолвить не могла, задыхаться начинала. Хватит ли ей сил выстоять эту ночь, Мельца не знала. Ноги подгибались, когда она вниз спускалась гостей встречать. Первым недовольный чем-то ипат показался. Он что-то втолковывал двум совершенно одинаковым мужчинам. Мельца подумала было, что с ума сходит, но потом вспомнила рассказы Антипки. Должно быть, это те самые братья, которых ведьма друг на друга натравить пыталась. Выглядели они почти так же сердито, как воевода, но в почтении склоняли перед ним головы, а потом и вовсе куда-то ушли. Появилась Злотична. Смерила Мельцу презрительным взглядом, вздёрнула нос и поспешила на кухню. За ней в дом ввалились два уже знакомых Мельце воя – Гирдир и Ягин. Наверное, после встречи с ведьмой они выспаться успели, потому что выглядели отдохнувшими и довольными. Следом и товарищ их появился – наверное, тот, который кормчим некогда был. Из обрывков их разговора Мельца поняла, что он ведьму стерёг. А теперь его братья сменили. Потому и были такими недовольными. Будет минутка свободная, Мельца им угощение отнесёт. Ни жуткая ночь, ни сами мужчины уже её не страшили так. Уж лучше на ведьму напороться, чем дома с насильником рядом сидеть и ни словечка не сметь против него сказать.
Остальные гости не заставили себя долго ждать. Явились шумной толпой, посмеиваясь над страхами друг друга. Мельца с трудом удержалась, чтобы не выбежать из дома. С детства знакомые лица никогда ещё не казались ей такими безобразными, уродливыми. Жалкие лицемеры! Они кланялись и улыбались отцу, но стоило любому из них взглянуть на неё, как их физиономии превращались в жуткие маски.
Мельцу начала бить дрожь. Ей казалось, что это Чёрт обрядился в маскарадный костюм – судьи, торговца, рыбака. Он кривил ей жуткие рожи, называл похотливой шлюхой и предлагал развлечься в лесу. И над всеми главенствовала уродливая одутлая рожа её насильника. Он сально улыбался, кряхтел и тянул к ней толстые руки.
– Очнись же!..
Морок развеяло обжигающее прикосновение загрубевшей ладони. Щёку жгло огнём, и Мельца тихо всхлипнула.
– Давай, приди в себя…
Хриплый низкий голос, знакомый и чужой одновременно, проникал в её измученный мозг, заставляя осознать… Её талию обхватывала горячая сильная рука, и казалось, что это Змиев господарь обвился вокруг неё. Змей прижимал её к чему-то твёрдому. В плену каменной тверди раздавался тихий стук, будто внутри узник бился.
– Ну же! Любимая моя, открой глаза…
Запах кедра, шалфея и свежевыделанной кожи дурманил голову, наполнял её ароматным туманом. В этом тумане терялись мерзкие маски. Лишь одно лицо было различимо. Серая сталь глаз, чёткие, словно вырезанные на камне губы и чернявая короткая борода.
Мельца испуганно вздрогнула. С громким хрипом она втянула в себя воздух, глядя на взволнованного атамана. Он так сильно прижимал её к себе, что она едва дышала. Его сердце гулко билось в груди, и стук этот отдавался во всём её теле. Придя наконец в себя, она грубо оттолкнула ворожейника. Едва устояв на ногах, Мельца оперлась о стену и ещё раз глубоко вздохнула. Удивлённый и встревоженный, он отступил на шаг. Руки, что секунду назад змеями сжимали её тело, безвольно повисли по бокам.
Стыдясь своей слабости, Мельца попыталась что-то сказать, но не смогла. Ещё большой стыд её обуревал за то, что так резко оттолкнула. Он, похоже, единственный, кто хотел помочь.
– Л-людей много… И… И жарко… Дурно стало…
Она попыталась оправдать свой ужас, но звучало так жалко и лживо, что самой противно стало. Но он, кажется, всё понял.
– Он здесь?
Мельца попыталась кивнуть, открыла рот, чтобы сказать коротенькое «Да», но мышцы свело судорогой, а во рту вновь стало липко и гадко.
– Я пойду, пожалуй… – Она оттолкнулась от стены и выглянула в окошко. Все гости суетились во дворе, складывая костёр. – Ещё стол накрыть надо…
Мельца испуганно метнулась мимо атамана. Но он ловко ухватил её за широкое платье. Она замерла на месте, боясь глядеть на него.
– На рассвете я уеду во Фьянилль. Тебя Гирдир охранять будет. С ним ничего не бойся – он своё дело знает. Я выясню, кто это сделал.
Мельца осмелилась взглянуть на атамана. Он таким серьёзным был, суровым. Улыбался ли когда-нибудь? Было ли в его жизни что-то счастливое? И вдруг всё неважно стало: поймёт ли атаман, кто над ней надругался? Накажет ли? Да что ей с этого теперь? Жизнь всё равно загублена… Другое её волновать стало. Как стереть эту странную печаль с его лица? Как заставить улыбнуться? Как жизнь его счастливее сделать? Ох, что за мысли?! Правы пеплицкие. Правы. Шлюха она. Грязная развратная шлюха! Зачем о нём думает?! Зачем пытается понять, послышалось или впрямь любимой назвал? Блудница она… И всё, что с ней случилось, заслужила.
Вырвав из его рук платье, Мельца отвернулась и убежала на кухню.
Вскоре принялись разжигать костры. Один у часовни зажгли. Второй – в центре хутора. Ну а третий – подле старого колодца, у самой околицы. Этот костёр сложили кмети. Он от двух других заметно отличался. Высоко в небо устремлялось пламя, искры разноцветные выбрасывало в воздух. Дым от него розоватый поднимался, а запах сладким был, будто что-то ароматное жгли. Не иначе атамановых рук дело.
Мельца долго на этот костёр смотрела не отрываясь. Ворожейник ушёл сразу же после того, как она сбежала. Не подглядывай она за ним из кухни, то и не поняла бы этого. Шаги его были не слышны, дверь он отворил бесшумно. Даже петли, эти вечные предательницы, не скрипнули! Злотична обругала её за бестолковость, и Мельца предоставила ей разбираться с посудой и угощениями, а сама отошла к окну. Костёр весело полыхал, разбрасывая в стороны вокруг себя радужные искры. Ароматный дым иногда залетал в дом. О своём постыдном обмороке думать не хотелось, но мысли всё равно возвращались к нему. Мельца нервно теребила белую ленточку, вплетённую в косу. Зачем самой себе врёт? Не об обмороке вовсе она думала. А о том, кто сейчас стоял подле костра и на небо задумчиво глядел. О странном и загадочном атамане. Неужели и впрямь любимой её назвал? Или ей всё померещилось? Может, это Чёрт морок на неё наслал и теперь искушает греховными мыслями? Мельца их изо всех сил от себя гнала. Но хитрыми юркими змеями они вновь и вновь пробирались к ней и отравляли своим ядом. Всё ещё дрожа от ужаса перед предстоящей ночью, Мельца неожиданно поняла, что атаман о ней более заботы проявил, чем все пеплицкие вместе взятые. Страх перед ним постепенно уходил, уступая место странной уверенности, что уж он-то точно не предаст и не обидит. Что-то в нём такое было, что хотелось ему жизнь свою доверить, поверить, что защитит, что не будет считать её грязной и развратной. Но он совершенно чужим был. Незнакомым, пугающим. Кто знает, какие у них там в столице порядки заведены.
Да, скорее всего, послышалось. Какое ему дело до неё? До её бед и печалей. Не могла она ему понравиться… Никто никогда не восхищался её красотой или ещё чем-то. Она ведь самая обычная. Да ещё и неизвестно от кого рождена. Кому она вообще нужна? Особливо после надругательства. Уж точно не атаману. Он любую получить мог, стоило лишь пальцем поманить. Вон как Злотична вокруг него увивается. Чуть ли ни открыто себя предлагает, гадина. Мельца обернулась и посмотрела на вдову. Та суетилась у стола, в очередной раз меняя местами ставцы.[38] Хоть и сплетница, а красивая. Волосы искусно в причёску уложены, глаза особой краской дорогущей подведены, даже платье новое надела. Грудь высокая, в вырезе виднеется, юбки пышные. Уж не для атамана ли так вырядилась? И всё же хороша… Ну кто, кто предпочтёт такой красавице Мельцу? Любимой назвал… Ха! Послышалось.
* * *
Лютовид сидел в конце длинного стола. Рядом примостился глава рыбаков, который, похоже, был не слишком рад такому соседству. Он всё время ёрзал на узкой лавке, копошился и больше походил на огромного жука, чем на человека. Лютовид же, напротив, привалился спиной к стене и замер. С этого места он видел каждого гостя, и можно было наблюдать за всеми, кто нынче посетил дом старосты. Компания уже знакомая собралась. Сам староста, судья Бергрун, рыбак Хаврун, аптекарь Грас, Антип, Злотична да кмети. Ну и Мельца…
Он и сам не знал, зачем ей признался сегодня днём. Зачем сказал, что люба она ему? Лишь напугал ещё больше. Но он так хотел, чтобы она поняла: не враг он ей. Жизнь свою положит, чтобы защитить и уберечь её от любых напастей.
Лютовид задумался, глядя на свои испещрённые шрамами и свежими ранами руки. А что от той жизни осталось? Год ему Смерть отмерил. Но прожить год этот по-разному можно. Можно в Каменн с дружиной вернуться. Забыть обо всём, что здесь было, и делами привычными заняться. Можно на остров Бруюнхейн податься. Туда как раз юные атаманы приедут обучаться. А можно… Мельцу с собой забрать и в родное княжество вернуться. У него и дом есть – большой, надёжный. Ей там спокойно будет. Лютовид слуг своих из Каменна привезёт, чтобы силы на хозяйство не тратила. А рядом море с чудесным чёрным песком, пещеры древние. Гулять там будут. Он ей столько мест покажет… Заботой окружит, любовью. Любое желание исполнит. Камнями драгоценными осыплет. А она, быть может, малыша ему родит…
Лютовид едва не рассмеялся над самим собой. Вроде и эля не пил, а вон как его развезло – в мечты ударился. На душе стало горько. Он знал, как с ведьмой справиться, как болезни разные вылечить. Но как противостоять жгучему желанию, что по венам отравой растекалось, не ведал. Он ещё ни разу в жизни стольких чувств не испытывал, как при встрече с панной. Когда у дверей её обнаружил, едва на ногах стоящей, его затопил холодный страх. Мельца с трудом дышала, бледностью лица с ведьмой сравнялась. Но когда прижал её к себе, поддержать пытаясь, то вновь ощутил мягкость и тепло её тела. Ладони сами собой кожи нежной и гладкой коснулись, и он пропал… Вожделение нахлынуло волной. Оно смешалось со страхом, превращаясь в дикий напиток. Это питьё одурманивало. Лютовид мучился одновременно и ужасом, и похотью.
Сейчас, сидя на заполненной кухне и глядя на Багумиловых гостей, Лютовид понимал, что его одолевала ещё и ревность. Ядовитая и отчаянная. Желание владеть Мельцей, быть её единственным мужчиной, превратилось в потребность. Он заберёт её отсюда. Заберёт! И никому больше не позволит обидеть. А когда умрёт… Что ж, он останется бледным призраком на Свете Белом. Что ему Мёртвое Царство с кровавым вином и сумасшедшими плясками под флейту Смерти? Пусть тело его в хладной могиле гнить будет, но душа подле Мельцы останется – оберегать, защищать. И пускай она даже не почувствует, что он рядом, но будет в безопасности.
Это решение пришло легко. Теперь он знал, что делать будет. Вот только как уговорить её вместе с ним отправиться? Как убедить довериться? Но это он уже по возвращении из Фьянилля придумает.
Шумное сборище раздражало и мешало думать. Но он не мог Мельцу здесь одну оставить. А после того, как она едва в обморок не упала, он и вовсе уезжать не хотел. Однако ж, окромя него, никто не сможет выяснить, кто насилие над ней сотворил. Он же жить спокойно не сможет, пока из мрази этой все кишки не вытрясет. Да и Мельца будет знать, что не грозит ей более ничего.
В его мысли ворвался пьяный хохот старосты. Он стучал кружкой по столу и требовал ещё хмельного эля. Мельца подошла к отцу с таким несчастным видом, что Лютовид едва на месте удержался.
Он с трудом отводил от неё взгляд. Даже смотреть на неё страшился, потому что оторваться невозможно было. Сегодня она как-то иначе выглядела, по-особенному. Длинное полинявшее платье, которое некогда голубым было, скрывало её фигурку, подол волочился по полу и путался под ногами. Скромное одеяние было настолько широким, что оставалось лишь гадать, какие секреты скрывает старая ткань. Лютовид же старался не вспоминать, сколь округлы изгибы пеплицкой панны, сколь нежна её кожа. Серебристые локоны Мельца нынче в две косы толстых заплела, тонкими белыми лентами украсила. У Лютовида дыхание перехватывало всякий раз, когда на неё глядел. Она такой юной казалась, беззащитной. Один раз он чуть не пропал: Мельца совсем близко подошла, кружку его квасом наполнить, и Лютовида обдало прохладной волной воздуха. Его окутал аромат цветов вишни. Даже голова кругом пошла. Неужто её кожа так пахнет? Али волосы? Хотелось схватить Мельцу, на колени усадить, распустить косы длинные и зарыться в них пальцами, вдохнуть запах.
Тогда бы он узнал все её секреты. Испил бы частое дыхание с губ, познал жар и нежность её прикосновений. Один Созидатель знает, как желал он услышать её громкие стоны, вырвать из неё крики до хрипоты, чтобы ещё его ласк просила, чтобы насытиться не могла. Наваждение…
Змиев укус зачесался так сильно, что Лютовид едва не сорвал повязку. Вновь выступившая кровь почти чёрной сделалась. А когда поднял глаза от раны, понял: ни он один днесь[39] старостину дочку разглядывает и оторваться не может. Злотична на неё с ненавистью смотрела и страхом – не забыла, видать, как за патлы давеча её панна оттаскала. Лютовид подавил ухмылку. В ярости Мельца неудержимой была, всё могла на своём пути смести. Староста на дочь глядел пьяными глазами с опаской – будто боялся, а не выкинет ли она ещё какое-нибудь коленце. Изредка и Антип на неё косился исподлобья – стыдливо, с виною. Наверное, из-за того, что не уберёг тем утром. Но иногда в его взгляде что-то странное проглядывало – то ли злость, то ли ненависть… Лютовид нахмурился: с чего торговцу панну ненавидеть? Она ему ничего плохого не сделала. Ни словом, ни делом не обидела. Странно всё это.
Были и другие взгляды. Бергрун, жених Мельцин, похотливо обшаривал глазами девичью фигуру, скрытую платьем, чуть ли слюни не пускал. Он так впился налившимися кровью глазами в её грудь, что Лютовид вновь едва подавил желание соскочить со скамьи, закрыть Мельцу собой и рявкнуть "Моя!" Неужель и он так же на панну глядит?! Кровь забурлила и быстрее побежала по венам. Судья этот в отцы Мельце годился. Грузный, с обвисшими щеками и пьяным взглядом. Никогда Мельца ему принадлежать не будет! Никогда!
Лютовид знал уже, что не оставит её здесь, когда всё кончится. С собой заберёт, захочет она того или нет.
Копошащийся рядом Хаврун и тот на Мельцу глазел. В глазах его тоже испуг плескался. А когда Мельца ближе подошла, как будто брезгливо отпрянул. Лютовиду это не понравилось. Уж кто, а панна здесь самой чистой была, незапятнанной грехами. Он это чувствовал. Рыбак же просто идиот. Ещё один гость не давал Лютовиду покоя – аптекарь Грас. Его жабьи глазки навыкате шарили по всей кухне. Но чаще всего они на Мельце задерживались. Заметив, что Лютовид на него смотрит, аптекарь уткнулся в свой ставец.
Ночь казалась нескончаемой. Захмелевшие староста и судья горланили песни, Антип с Хавруном о чём-то спорили. Причём так громко, что у сидящего рядом с рыбаком Лютовида заложило ухо от его криков. Дружинные молча уплетали снедь. Еда исчезала, стоило ей оказаться перед кметями – словно год их не кормили. Аптекарь Грас переводил взгляд с Лютовида на Мельцу – может, заметил, как атаман на старостину дочь смотрит?
Кто-то из них над Мельцей надругался. Но кто?.. Откуда насильнику древнее Молчащее колдовство было известно? Лишь в самых старых лечебниках можно было найти особый заговор да советы, где лягушку нужную искать. Книги же такие редки были. Днём с огнём не сыщешь. Так кто же?
Злотична едва не сунула Лютовиду под нос свою грудь. Погрузившись в мысли, он даже не заметил приближения вдовы. Он бросил на неё хмурый взгляд. Но та, похоже, расценила его по-своему. Начала наклоняться перед ним, то боком становиться, то задом вертеть. В конце концов, Лютовид не выдержал и соскочил с лавки. Встав возле пылающего очага, он окинул всех присутствующих грозным взглядом, чтоб и не смели подходить. Кажется, вдова сдалась и, зыркнув напоследок на него недовольным взглядом, принялась обхаживать старосту, снова и снова подливая ему эля.
Лютовид же не смог с собой совладать и вновь на Мельцу взглянул. Она выглядела уставшей и измученной. Несколько серебристых прядок вырвались из кос и облепили её раскрасневшееся лицо. Мельца заметила его взгляд, вздрогнула и руку к бедру прижала. Увезёт он её отсюда. Увезёт…
* * *
После полуночи разразилась буря. Сначала на хутор налетел Буйный Ветер. Он безо всякой жалости набрасывался на несчастные деревья, трепал их кроны и отрывал слабые ветки. Поднял в воздух и закружил столбы пыли, а потом погнал её на костры. Пришлось выйти на улицу, чтобы затушить огонь. В любой миг мог он переброситься на дома и стать уже горем для людей, а не предупреждением ведьмам. Довольный своими делами Ветер было улёгся, но вскоре передумал. С новыми силами он накинулся на несчастный хутор. Жалостливо дребезжали стёкла, летела в стороны оставленная на улице утварь. Ну и чтобы совсем показать, у кого здесь истинная сила, Ветер нагнал на небо грозных тёмных туч. Они закрыли собой луну и звёзды, погрузив хутор и окрестности в темноту. Казалось, что высятся на небе горы печной золы. Дунет ещё чуть-чуть Ветер, разлетится зола в стороны и перепачкает собой всё-всё, до чего доберётся.
Ко вторым петухам Ветер утих, а гости Багумилова дома уснули прям за столом. Ветру, наверное, надоело буянить, а у мужиков просто не хватило сил на эль и песни. Разлегшись на лавках, они соревновались друг с другом в громкости храпа и пьяной отрыжки.
Мельце становилось дурно всякий раз, когда она на них смотрела. Кмети налегать на хмель не стали и разошлись по своим комнатам, а вот пеплицкие, похоже, обрадовались лишней выпивке и решили уничтожить её всю. Дух в кухне стоял такой, что кружилась голова. После всех пережитых волнений Мельцу шатало. Она хотела отворить окно, чтобы впустить немного свежести и прогнать кислый запах. Но Злотична так отчитала её за беспечность в Дауфурнотт, что с этой мыслью пришлось распрощаться.
Вдвоём с вдовой они принялись за уборку, стараясь навести хоть видимость порядка. Да ещё и на утро надо было снеди наготовить да чего-нибудь от похмелья, которым наверняка будут страдать беспечные пьяницы. Мельца с отвращением переступала через вытянутые ноги. От храпа ещё больше разболелась голова. Хуже всех выглядело отродье, что над ней снасильничало. Его мясистые губы приоткрылись, по подбородку стекала белая слюна. Он всё время причмокивал во сне и противно сжимал руки. Мельца догадывалась, что ему снится. Больше всего ей сейчас хотелось задрать подол платья, вытащить из чулка Немного Убийцу и перерезать этому хряку глотку. Чтобы истекал кровью. Захлёбывался ею! Она не сразу осознала, что стоит посреди кухни, прижимая руку к бедру в попытке нащупать рукоятку.
– Ты чего, уснула? – Голос Злотичны развеял морок, и Мельца очнулась.
Если бы надоедливая вдова куда-нибудь ушла, то Мельца бы не стала мешкать! А потом – будь что будет. Пусть судят её, в колодец окунают, вешают. Да что угодно. Но она бы отомстила за себя и, возможно, за других несчастных. Месть казалась болотом, в которое Мельцу безжалостно затягивало. Ей слышались предсмертные хрипы своего насильника, виделись его расширившиеся от ужаса глаза, толчками вытекающая из раны кровь…
– Наконец управились! Я спать, а ты – как знаешь.
Мельца вздрогнула. Злотична вытирала мокрые руки о передник и пыталась сдержать зевок. Окинув равнодушным взглядом храпящих мужиков, она пожала плечами и выскользнула из кухни, оставив Мельцу в одиночестве. Липкий ужас холодным потом пополз по спине. Никто её теперь защитить не сможет. А ежели он колдовство какое вздумает над ней вновь сотворить, то и криков её не услышат. Словно стремясь напугать её ещё больше, за окном громыхнул гром. Он сотряс весь дом, вновь заставив стёкла жалостливо звякнуть, а набравшуюся компанию дружно всхрапнуть. Нет уж! Лучше она на улице заночует, чем здесь, рядом с ним. От его хитрости ни замки, ни двери не спасут. Лишь на себя надежда. Да на Немого Убийцу, что нежной сталью ласкает кожу.
В тот самый момент, когда Мельца ступила за порог, грянула настоящая буря. Гром во всю уже развлекался, скача по небу из стороны в сторону. То с одной стороны громыхнёт, то с другой. Яркие вспышки молний располосовали тучное нутро низких облаков, выбрались наружу и пытались дотянуться до земли. Дождь хлынул стеной, прибивая пыль. Он встал серой туманной завесой и дышал на хутор холодом. Мельца побежала за дом, к кашеварне. Она сразу же вымокла до нитки. Платье облепило тело, сковывая движения, и казалось, что она пытается плыть прямо в одежде. Ступни тонули в моментально разлившихся лужах. Когда она добралась до спасительной пристройки, то сама себе казалась выбравшейся из озёрных глубин утопленницей. Небо немного посветлело, предчувствуя близкий рассвет. Но дождь тоже решил поворожить. Он накрыл хутор пеленой, делая рассвет более похожим на сгущающиеся сумерки.
Мельца притаилась под выступающей крышей кашеварни, залюбовавшись мокрым садиком. Сильные струи гнули бутоны шиповника к земле, а упорное растение пыталось приподнять закрытые головки, словно приветствуя наступающий рассвет. Летом часто случались такие дожди. Они начинались с вечеру, шли всю ночь, а к утру затихали. Когда уже казалось, что тучи совсем иссякли и солнышко готово выглянуть, небо опять укутывалось в серое покрывало и выливало на землю холодную воду. Длился такой ливень седмицу,[40] не меньше. А то и две.
Дождь Мельца любила. Ей нравилась зябкая прохлада, которую он с собой нёс, запах прелой сырости и поздний рассвет. В дожде было что-то чудесное. В том, как непрерывно падают с неба хрустальные струи, как пузырится вода в лужах, или как брызгает в стороны водяная пыль.
Крыша плохо спасала от ледяного потока. Мельца ужасно вымокла, и было жутко холодно. Но уходить не собиралась. Она намеревалась простоять здесь до тех пор, пока гости не покинут отцовский дом. Крыша кашеварни была её укрытием. Здесь можно спрятаться от того, кто громко храпел на кухне. Мерзкий боров! Желание воспользоваться Немым Убийцей и перерезать ублюдку горло прямо во сне обуревало Мельцу до сих пор. Повинуясь странному порыву, она подняла платье, обнажая ноги, и сжала рукоять кинжала, выглядывавшую из чулка.
– А я весь вечер гадал, от чего ты руку к ноге прижимаешь? Болит, что ли?..
Тихий насмешливый голос змеиным шипением перекрыл шум дождя. Мельца вздрогнула и уронила подол. В неясном сумраке рядом с ней стоял атаман. Как он вновь так тихо подкрался?! Она ни единого звука не слыхала. Мельца обхватила плечи руками и вжалась в холодную стену кашеварни.
– Я… Думала… – Она неуверенно сглотнула, гадая, в какую сторону бежать от него. – Почему ты не спишь? – До чего же испуганно звучал её голос.
Атаман устало улыбнулся. Дождь его по щекам хлестал, нападал. Будто пытался одолеть смельчака, бросившего вызов стихии. Волосы атамана ещё чернее казались, ресницы как стрелы сделались. Мокрая борода облепила подбородок, превращая ворожейника в суровую каменную статую. Расстёгнутый кафтан льнул к телу, обхватывая широкие сильные плечи. И пусть атаман не таким огромным, как остальные кмети, был, но всё в нём дышало мощью и неукротимой силой. Мельца задрожала от холода и страха. Ужас перед ним вновь стал таким всепоглощающим, что перехватывало дыхание. Атамановы глаза превратились в две узких щёлочки – наверное, понял, как она его боится. Бесшумно он перебрался под крышу и встал рядом с Мельцей. Налетел буйный ветер и швырнул в неё уже знакомый запах. Кедровая живица, целебная, раны заживляющая. Цветки и корни шалфея, высушенные, пахучие. И только что вышедший из-под рук мастера кожаный книжный переплёт. Усиленные дождём ароматы смешивались, подлетали к Мельце и кружили голову. Она уж и позабыла, что спрашивала, когда атаман вымолвил:
– Рассвет скоро. Мне ехать пора.
Ужас перед ним внезапно сменился страхом перед его отъездом. Может, он тоже над ней ворожит? Околдовывает своим голосом и запахом.
– Зачем? – Её голос был тих и едва слышен за шумом дождя. Но от атамана ничего не могло укрыться.
– Выяснить кое-что надо. Гирдир подле тебя всё время будет. В обиду не даст. А вернусь – поговорим.
Он не смотрел на неё. Прижавшись спиной к двери кашеварни, задрал голову и пристально вглядывался в неохотно светлеющее небо. Что он там пытался рассмотреть?
– О чём же говорить будем?
– О свадьбе твоей.
Мельца резко повернулась к атаману. Он тоже на неё взглянул. Ветер ласково погладил его влажные волосы и дохнул на Мельцу ароматом шалфея.
– Тебе-то до моей свадьбы какое дело? Али радеешь за жениха обманутого? – Она так не хотела себя жалеть! Но слова помимо воли срывались с губ: – Так напрасно. Он даже развратницу взять готов.
– Я выясню, кто это был.
– И что с того, атаман? – Злость начала бурлить, как зелье в ведьмином котле. Пузыриться, кипеть и выплёскиваться наружу. – Никто не поверит, что он сам… Что я к нему не ходила! – Она тряхнула головой, и брызги с волос полетели на атамана.
Крошечные капельки упали на его губы. Медленно, словно пробует что-то неведомое, он слизнул их и тихо ответил:
– Мне до других дела нет. Не для них я это делаю.
– А для кого же? Зачем в это дело лезешь? Ведьму поймал и уезжай отсюда. Всё равно они меня виноватой считать будут. – Ей было ужасно обидно признавать собственное бессилие. Но ничего тут изменить не дано. Всё останется так, как прежде.
– Затем в это дело лезу, панна, что награду хочу от тебя получить.
Позабытый было страх с новой силой забился в теле. Он клокотал в горле, стучал в висках и болезненным звоном отдавался в ушах.
– Какую ещё награду?
Седой Дождь решил, что про него забыли, и ринулся на Пеплицы с новой силой. Ветер подобострастно ему подвывал. Вместе они стали казаться двумя глупыми молодцами, хватившими лишку и решившими подурачиться. Атаман молчал. Его серые, блестящие серебром глаза вдруг стали менять свой цвет. В темноте было отчётливо видно, как гладкая сталь начала раскаляться, белея, а потом приобретая ни с чем не сравнимый оранжевый оттенок. Они полыхнули огнём, став почти красными. Жёлтый, оранжевый, карий – цвета недавних костров сменяли друг друга. Мельце показалось, что перед ней Змиев господарь. Сейчас из его глаз вырвется беспощадное пламя и набросится на неё. Без жалости. Без сострадания.
– Какая… Награда…?
Она ударила его кулаком в грудь, понимая, что бежать некуда – сама себя в ловушку загнала. Атаман всё ещё молчал, а глаза продолжали переливаться – будто пламя огня в них отражалось.
– Зачем же ехать так далеко? Прям сейчас свою награду получить можешь! – Она нагнулась и задрала мокрый подол, обнажая ноги. – Бери, что хочешь, и убирайся!
Как же Мельца устала бороться! Устала бежать. Сражаться. Везде её ждало одно и то же. Так лучше сейчас потерпеть, пока он натешится, а завтра попробовать жить заново.
Огонь в его глазах полыхнул ещё раз и исчез. Они вновь были серыми и холодными. Он протянул руки и отцепил её пальцы от подола. Прохладной волной платье упало вниз.
– Ты очень красивая… – Голос у него был хриплым и напоминал треск горящих ветвей в костре. – Неужель и впрямь за судью пойти хочешь?
Мельца дрожала. Он смотрел на неё так, словно ничего и не было. А её трясло. От страха. От боли. И больше всего – от отвращения к самой себе. Постыдные глупые слёзы побежали по щекам. Она смогла выдавить из себя лишь тихое "Не хочу" и едва слышно всхлипнула. Втянув в себя пахнущий шалфеем воздух, Мельца закусила губу. Этот аромат придавал чуточку храбрости – она больше не расплачется.
– Значит, не пойдёшь за него?
Мельца удивлённо смотрела в его глаза. Только что казавшиеся холодными, сейчас они светились странной теплотой.
– За меня всё решено. – Она не понимала, зачем он пытает её, зачем мучает. Почему не оставит в покое и не уедет?
Ладоням вдруг стало очень тепло. Мельца наклонила голову и увидела, что они до сих пор накрыты горячими руками атамана. Она даже не попыталась вырваться. Как же обжигает его кожа. Но это было… Приятно. Какую ворожбу он творит, что она сходит с ума от страха и надежды? Что боится его и одновременно верит?! Он сжал её пальцы, и Мельца взглянула в его лицо. На этот раз оно было хмурым и немного злым.
– А за меня пойдёшь?
– Что? – Мельца подумала, что ослышалась.
Она всё же постаралась вытянуть ладони из горячего плена его рук, но атаман держал крепко и не думал отпускать. Он наклонился над ней и, опаляя горячим дыханием, быстро зашептал:
– Я тебя не обижу. Ты меня только из Фьянилля дождись. А я тебя увезу отсюда. Королевой будешь. Всё для тебя сделаю.
Он отпустил её руки, стянул с десницы кольцо, которое она давеча рассматривала, и надел ей на палец. Кольцо было таким же раскалённым, как и его кожа. Мельца облизнула губы, удивлённо глядя на ворожейника. Что он такое говорит?! Его взгляд замер на её губах. Неожиданно он наклонился ещё ниже, так, что прядь его волос упала Мельце на лоб, лаская шелковистостью и прохладой. С губ его взгляд на её глаза переместился. Пристально он на неё смотрел, не отрываясь, и ещё ниже наклонялся. Его дыхание, немного влажное и опаляющее, коснулось её губ. Мельца вдруг поняла, что погибнет, если не вдохнёт воздух, которым он дышал. Ведь в нём сила витает, которая поможет ей выстоять.
Она приоткрыла губы, втянула стылый воздух. Глаза атамана были так близко, что она видела каждую крапинку. Вдруг её губ коснулась колючая борода. Мельца тяжело сглотнула, а атаман резко выпрямился и отстранился.
– Дождись!
Его голос хрипел и был едва слышен. Отвернувшись, атаман поспешил обратно. А Мельца словно окаменела. Она так и стояла под крышей кашеварни, а где-то совсем рядом слышалось лошадиное ржание. Мимо забора промчался всадник. Он поглядел на неё, и даже в едва наступившем рассвете она увидела, как вновь полыхнули пламенем его глаза. Он скрылся за околицей, забрав с собой и Ветер, и Дождь. Только кольцо осталось на пальце. Оно странным образом согревало всё тело, не давая ей замёрзнуть. В голове шумело – наверное, она захмелела от его горячего дыхания. А вот губы странно жгло. Болезненно и сладко. От этого ощущения она едва ли не задыхалась. Вернулся ужас от того, что атаман был так близко. И разочарование… Её первый настоящий поцелуй… Не суждено было ей испытать это чувство. Да что же с ней не так?! Почему боится ворожейника и одновременно тянется к нему? Он колдун, как и тот, другой, что превратил её жизнь в ужас. Но атаманова колдовства она почему-то теперь не страшится… Почему отвращение ко всем мужчинам перед ним бессильно?
Почему ощущает боль в сердце от того, что атаман не наклонился ниже, не утопил её в своём дыхании. Он не подарил ей ставший вдруг желанным поцелуй, забрал с собой. Почему-то Мельца была уверена, что никогда больше и не подарит. Не узнает она, горячи ли его губы так же, как и руки.
Оно и к лучшему. Пусть едет. Как можно дальше. И не стоит ему возвращаться. Потому что к нему на свидание она бы убежала. Ему бы отдала всё. Его бы умоляла не оставлять её.
Пусть едет. Она сохранит в тайне от него свою постыдную слабость. Не позволит ему узнать, какой разлад, сумбур он внёс в её душу, не прилагая для этого никаких усилий.