1

Сижу за своим столом и отчаянно пытаюсь не шмыгать носом. Получается из рук вон плохо. Каждые полминуты тишину прорезает мерзкий дребезжащий звук, и я всякий раз вздрагиваю от него так, словно это не я, а кто-то чужой сидит здесь и позорится на весь кабинет. Коллеги косятся.

Сначала в их взглядах было сочувствие, теперь все чаще мелькает усталое раздражение. И я их даже понимаю, только поделать с собой все равно ничего не могу. До конца рабочего дня еще четыре часа, целая маленькая вечность, которую нужно как-то пережить, не расклеившись окончательно, в самом прямом и унизительном смысле этого слова. А это, как назло, почти невыполнимая задача.

А потом что? Домой ехать. И вот туда мне хочется еще меньше, чем сидеть здесь с красным носом, гудящей головой и ощущением, будто жизнь медленно, с наслаждением втаптывает меня в пол. Просто замечательно. День мечты.

Тяжело выдыхаю, складываю руки на столе и опускаю на них голову. Лоб приятно холодит ламинированная поверхность, и от этого простого ощущения мне вдруг хочется расплакаться еще сильнее.

Вот за что мне это наказание? Перед кем я так нагрешила? Чем именно заслужила все это счастье, щедро свалившееся на мою бедную голову? Может, в прошлой жизни я была женой фараона и топила в Ниле младенцев? Или, что еще хуже, кассиршей в коммунальной службе, которая с ледяным лицом отправляла людей в одиннадцатое окно за справкой, которую выдают в восьмом? Потому что обычными грехами такое точно не объяснишь.

Внезапный хлопок двери заставляет меня дернуться так резко, что я едва не подпрыгиваю на месте. Спина сама собой выпрямляется, плечи напрягаются, и в голове мгновенно, почти по-военному, звучит короткое и беспощадное: смирно.

В кабинет, словно сминая воздух перед собой, влетает Жанна Аркадьевна. И все. По одному ее виду становится ясно: сейчас кого-то разнесет в клочья. Блузка расстегнута на три пуговицы, разрез узкой юбки съехал так высоко, что открывает бедро и край дорогого кружевного чулка.

Я успеваю отметить это мельком, автоматически, чисто по-женски, и тут же перевожу взгляд выше. Лицо у нее пылает так, будто еще немного, и от щек пойдет жар. Прическа, обычно безупречная, растрепалась до состояния, словно Жанна Аркадьевна не из кабинета вышла, а только что отвоевала свою честь в неравной схватке с ураганом. В руке у нее зажата измятая бумажка.

Только не это!!!

Мысленно я успеваю обратиться сразу ко всем богам, которых могу вспомнить, от Одина до Ра, но, как и следовало ожидать, ни один из них сегодня не дежурит. Или дежурит, но конкретно меня давно записал в категорию безнадежных.

Жанна Аркадьевна мои беззвучные мольбы, разумеется, не улавливает. Она швыряет на меня такой взгляд, будто это лично я испортила ей жизнь, молодость и карьерные перспективы, потом широким шагом подлетает к столу, с грохотом бросает на него измятую бумажку и буквально рычит:

— Я увольняюсь. Сегодня. Сейчас же. Выдайте мне трудовую книжку. Я и секунды здесь больше не задержусь.

Я молча втягиваю воздух, потому что отвечать в такие моменты лучше как можно меньше. Беру телефон и набираю начальницу. Трубку она снимает мгновенно.

Ну конечно. Стены у нас тонкие. Наверняка уже все слышала и теперь сидит у себя, как человек перед грозой, который понимает, что молния ударит не в него, но где-то очень рядом.

— Да, Лерочка? — тут же раздается в трубке ее взволнованный голос.

— Ольга Леонидовна, тут Жанна Аркадьевна пришла. Просит оформить увольнение и выдать трудовую книжку.

На том конце воцаряется короткая пауза, а потом следует тяжелый, уставший вздох человека, которому жизнь опять подложила знакомую свинью.

— Гордеев мне уже позвонил. Выдай ей все и пусть уходит. И, Лерочка, нужно заново опубликовать вакансию на сайте. Как закончишь, зайди ко мне.

Ну вот. Работы прибавилось. Впрочем, сейчас я даже не уверена, раздражает ли меня это. С одной стороны, еще одна срочная задача. С другой, хоть какое-то спасение от собственных мыслей. Пока руки заняты бумажками, голова не так настойчиво возвращается к тому, что вечером мне придется идти домой, а там снова будет душно, тяжело и тошно.

Эх, будь у меня хоть какие-то деньги, я бы давно сняла себе хотя бы крошечную студию. Пусть с облезлыми стенами, с древним холодильником, с плитой, которая зажигается через раз, но свою.

Чтобы тишина. Чтобы никто не ныл. Чтобы никто не спрашивал, где его носки, трусы, тарелки и смысл жизни. Но мои финансы поют даже не романсы, а какой-то затяжной похоронный марш, а кошелек давно смотрит на меня как тяжело больной родственник, которому нельзя волноваться.

Я быстро оформляю документы, ставлю подписи, проверяю даты, печати, строчки, чтобы не ошибиться хотя бы в этом, и отдаю Жанне Аркадьевне трудовую книжку. Она выхватывает ее у меня из рук с такой злостью, будто я до последнего пыталась удержать ее силой, потом презрительно фыркает, разворачивается и покидает кабинет тем же решительным, рубящим шагом.

Дверь за ней закрывается, и в помещении сразу становится как будто просторнее. Коллеги, которые все это время изображали полную вовлеченность в работу и святое неведение, одновременно выдыхают. Причем этот общий выдох звучит настолько красноречиво, что слова ему уже не нужны.

— Нет, ну вы представляете? — первой срывается с места Любочка. — Этот тиран довел еще одну помощницу. Это вообще нормально? У него такая текучка, что мы не успеваем ни искать, ни оформлять, ни увольнять. Он что, думает, в компании больше никто не работает? Сейчас ведь опять набежит толпа на собеседование, а потом все по новой.

Это Любочка. Наша главная сплетница, старший кадровик, человек, который знает все, обо всех и, кажется, еще немножко сверху. Вообще, если уж быть честной, в нашем отделе четких границ обязанностей давно не существовало. Я одновременно и HR, и помощник кадровика, и личный помощник директора по персоналу, и еще бог знает кто. Отдел маленький, задач много, а потому каждый из нас давно уже не сотрудник, а многофункциональный комбайн на ножках.

— Ой, Люба, ты же знаешь, у него никто надолго не задерживается, потому что он тиран, — подхватывает Оксана. — Самый настоящий монстр.

— Зато какой красивый, зараза, — мечтательно вздыхает она же, складывая личные дела обратно в папку и убирая их на полку.

Да, красивый он был действительно до неприличия. Высокий, статный, с такой мощной, почти былинной фигурой, что рядом с ним любой мужчина средней комплекции начинал казаться декоративным приложением к мебели. Настоящий Геракл. Только характер у этого Геракла, судя по отзывам, был совсем не героический, а скорее такой, от которого хочется держаться подальше и не делать резких движений.

Стоило ему где-то появиться, как женщины тут же начинали украдкой поворачивать головы, выпрямлять спины, поправлять волосы, а он проходил мимо с ледяным лицом, будто никого вокруг не существовало. Холодный. Отстраненный. Неприступный. И от этого, наверное, еще более опасно привлекательный.

К нему действительно выстраивалась очередь из претенденток на место личного помощника. И это при том, что филиал у нас небольшой, не особенно перспективный и, если верить разговорам в курилке, вообще место ссылки.

Поговаривали, что в главном офисе он с кем-то серьезно сцепился, был крупный скандал, ругань, почти драка, даже полиция где-то маячила на горизонте. Но, глядя на него издалека, я все равно не могла до конца в это поверить. В нем было что-то слишком собранное, слишком холодное. Не тот тип мужчин, которые размахивают кулаками без причины. Такие, кажется, убивают одним взглядом, а руки пачкают только в крайнем случае.

Любочка тем временем тяжело вздыхает, открывает на сайте его фотографию и почти благоговейно шепчет:

— Нет, Оксана, ну ты только посмотри. Это же порода. Какой подбородок… Не будь он таким невозможным, я бы сама к нему пошла. И тоже ходила бы на шпильках и в юбке с разрезом. Вот прямо вижу: захожу я к нему утром и говорю: «Вам чай, кофе? А может быть… меня?» И пуговку на блузке так медленно расстегиваю. А он смотрит на меня своим стальным взглядом и говорит: «Любочка, конечно, вас. На стол, моя дорогая». Это же просто шикарно!

Я смотрю на нее скептически.

Может быть, когда-нибудь, в далеком и туманном будущем, я тоже начну пускать слюни на красивых начальников и мысленно раскладывать их по эротическим фантазиям. Но точно не сейчас. У меня для этого слишком мало душевного ресурса и слишком много реальных проблем. Через пару часов мне придется вернуться домой, а там все опять пойдет по кругу.

В голове, как заезженная пластинка, уже крутятся знакомые фразы: «Зайка, а что у нас поесть?», «Зайка, а где мои трусы?» И ведь самое страшное даже не в самих словах, а в том, что они звучат каждый день, с одной и той же интонацией, с одной и той же беспомощной наглостью.

В последнее время наши с мужем отношения скатились куда-то в такой унылый бытовой ад, что я уже не понимаю, когда именно это началось. Мне все чаще кажется, что он стремительно превращается в бытового инвалида. Причем инвалида не по несчастью, а по доброй воле. Он не работает. По дому почти ничего не делает. Зато исправно заваливает меня сообщениями. Куплю ли я по дороге его любимый кетчуп. Будут ли сегодня котлеты с картошкой. Во сколько я вообще приеду, потому что он голодный, а дома закончились все чистые тарелки.

Прекрасно. У него закончились тарелки. А у меня терпение.

Я медленно выдыхаю, ощущая, как внутри поднимается вязкое, мутное раздражение. Даже злиться по-настоящему уже не получается. Только усталость. Глухая. Тяжелая. Такая, которая копится не день и не два, а месяцами, пока однажды не начинаешь смотреть на привычную жизнь как на чужую, нелепую ошибку.

Рабочий телефон резко звонит, и я хватаю трубку почти с облегчением. Любое дело сейчас лучше, чем собственные мысли.

— Лерочка, я же просила тебя зайти ко мне, — недовольно напоминает руководительница.

Черт. Точно. Совсем вылетело из головы.

— Да, иду, секунду.

Поднимаюсь и направляюсь к ней в кабинет. Уже с порога мне не нравится, как она выглядит. Слишком напряженная. Слишком дерганая. Такое лицо бывает у людей, которые сейчас собираются сообщить что-то крайне неприятное, но надеются, что, может быть, оно как-нибудь само рассосется. Не рассосется. На моем опыте такие вещи никогда не рассасываются.

Я сажусь на стул, когда она молча показывает на него рукой.

— Лерочка, тебе сейчас нужно будет сходить к руководству.

Она отводит глаза, и у меня внутри сразу что-то неприятно обрывается. Чем дольше человек не смотрит тебе в лицо, тем хуже новости.

— Зачем? — спрашиваю я, уже чувствуя, как по спине ползет противный холодок.

Ольга Леонидовна вздыхает так, будто это не разговор, а собственная маленькая казнь.

— Тут такое дело… Нужно сходить к нашему генеральному. Он только что звонил. Очень ругался. Сказал, что мы плохо подбираем кадры. В общем, тебе нужно взять у него рекомендации по подбору персонала.

О нет.

Только не это.

Только не сегодня.

Пересекаться лично с генеральным директором, зная его характер, да еще и в моем нынешнем состоянии, когда я и без того держусь на честном слове, кофеине и остатках самоуважения, было примерно тем же, что добровольно сунуть голову в пасть хищнику и вежливо уточнить, не мешаю ли я ему обедать.

Я встаю и иду к двери.

— Удачи, Лерочка, — слышу вслед.

Ага. Конечно. Удачи. Вот именно ее мне сейчас для полного счастья и не хватало. Лучше бы она пожелала мне денег. Или отдельную квартиру. Или нового мужа, у которого есть руки, мозги и хотя бы зачатки совести. А удачу я уж как-нибудь сама поймаю, если она еще не сбежала от меня в более приличную жизнь.

Когда я подхожу к приемной генерального директора, там пусто. И первое, что бросается мне в глаза, это разруха. Самая настоящая. Жанна Аркадьевна, оказывается, ушла не тихо и не красиво.

Бумаги валяются где попало, компьютер перевернут, у двери сломана ручка. Я замираю на секунду, оглядывая этот живописный след чужой истерики, и невольно чувствую, как внутри шевелится мрачное любопытство.

Чем же они тут занимались, если приемная теперь выглядит так, будто по ней пробежал локальный апокалипсис? Приличные версии в голову почему-то не идут. А неприличные, наоборот, лезут одна за другой и, надо признать, отличаются неожиданной изобретательностью.

Я перевожу взгляд на приоткрытую дверь кабинета генерального и ощущаю, как неприятно сжимается живот. Это и правда похоже на шаг в пасть к монстру. Но выбора у меня нет. Я делаю вдох, стучу и осторожно открываю дверь.

— Здравствуйте. Можно?

Мужчина, сидящий за массивным столом, поднимает на меня взгляд. Тяжелый. Прямой. Оценивающий. И мне почему-то сразу становится ясно, что под этим взглядом люди или начинают мямлить, или говорят слишком быстро, или забывают, зачем вообще пришли.

А я, вместо того чтобы сразу перейти к делу, смотрю на него чуть внимательнее, чем следовало бы.

Никогда раньше я не оказывалась с ним вот так, лицом к лицу. Только издалека видела. И да, все разговоры о его внешности были чистой правдой. Широкие плечи. Дорогой костюм, сидящий безупречно. Сильные руки с крупными кистями, лежащие на столе так спокойно, что от этого спокойствия почему-то делается еще тревожнее. Лицо резкое, словно выточенное слишком уверенной рукой. Жесткий подбородок. И глаза. Холодные. Пронзительные. Такие, будто этот человек привык видеть людей насквозь и не находить в увиденном ничего особенно интересного.

Теперь понятно, почему на него все так смотрят. Красивый. Очень. До раздражения.

— Долго вы еще будете меня рассматривать? Заходите, — холодно произносит он.

И в этот момент, совершенно некстати, предельно ясно, почти обидно ясно, в моей голове возникает только одна мысль:

Точно. Какой там Геракл. Это не Геракл.

Это доминант.