Глава 15

Саша

Знала бы Сенька, какая судьба уготована этому торту, ни за что бы не стала так тщательно раскатывать мастику, выравнивать края, кутая круглый бисквит в серое сладкое «одеяло», украшать пирамиду красными перчатками, которые никак не хотели походить на боксёрские, лишь спустя час подчинившись настойчивым пальцам кондитера. Упал. Просто слетел со стола и разбился об пол, забрызгав мамин любимый коврик взбитыми сливками. И сердце моё разбилось, но его не так жалко — всё равно никакого проку от этого вечно барахлящего в присутствии Васнецова органа не было. Одни проблемы…

Пока перепуганная не на шутку хозяйка мечется по кухне в поисках аптечки, я руками сгребаю в кучу ошмётки именинного пирога, отправляя непригодное для потребления лакомство в урну. Ни к голосам, навязчиво жужжащим над ухом, не прислушиваюсь, ни к отборному мату отца, только что обнаружившего, что во время схватки четыре пузыря брусничной настойки расколотили к чертям. Не заметили, как и Сенькин шедевр, как и мамин любимый хрусталь, специально привезённый на дачу в честь такого важного торжества. Тридцать лет Ваньке, а одни потери: и праздник испорчен, и свечи не задуть, и друг… Нет его этого друга, Ваня только что его из своей жизни вычеркнул. А сейчас и за меня примется.

Вон уже нервно одёргивает порванную на плече рубашку и, шмыгнув носом, в отличие от Мишиного, целым и всё таким же прямым, опускается на корточки рядом со мной, чтобы какое-то время просто помолчать. Остыть, возможно, или обличить клокочущий в нём гнев в членораздельную речь. Он силится взять себя в руки, а я боюсь пошевелиться, спугнув нечаянным движением медленно, слишком медленно, накатывающее на брата успокоение.

— Пила? — спустя минуту он отодвигает ведро, глядя в мои перепуганные глаза, а когда в ответ я лишь качаю головой, пихает в измазанную кремом ладошку брелок от своего внедорожника. Зачем? Стоит спросить, но дикий страх отнял последние силы…

— Руки мой и домой. Иначе лишнего наговорю — злой, как чёрт.

Оно и видно. Минут десять прошло, как сцепившихся в ожесточённой схватке друзей разняли, а крепкая грудь Вани Брагина до сих пор часто вздымается. И желваки… Кажется, так крепко стиснул зубы стиснул, что, чего доброго, раскрошатся…

Так что уйти будет правильно. Не объясняться с ним, с папой, украдкой поглядывающим на меня, с гостями, сгораемыми от любопытства, какая же кошка пробежала между ребятами. Им ведь невдомёк, что это не кошка вовсе, а серая мышь, с чего-то решившая, что имеет право ставить на кон чужую дружбу ради собственного счастья.

— Езжай, Сань. От греха подальше езжай. А если на моей машине не хочешь, такси возьми. Я не сдам, а мать с тебя живой не слезет, пока всю правду не вытянет.

Брат выпрямляется на ногах, подхватывая меня под локоток и, пихнув в руки вафельное полотенце, настойчиво подталкивает к выходу. А я и не сопротивляюсь вовсе, ведь прав. Только у порога буксую и, не удержавшись, всё-таки оборачиваюсь к Васнецову, прямо сейчас окружённому троицей хлопочущих над его побитым лицом девиц:

— А он? — шепчу, вцепившись в вафельную ткань, и с трудом выдерживаю тяжёлый взор родных глаз.

— Ничего с твоим Мишей не случится.

Глупый, словно я из-за него волнуюсь! Из-за Миши… С ним мне уже всё понятно — несбыточный, скорее выдуманный мной и совсем незнакомый Васнецов сейчас даже сочувствия не вызывает. А вот Ванька да. Пусть и большой, высокий настолько, что мне приходится вскидывать голову, чтобы вглядеться в изуродованные злостью черты, а в душе ранимый. Обычный, совсем не каменный, пусть на первый взгляд и не кажется таковым, но я-то знаю!

Он в детстве был тощий и длинный, как каланча. Впалые щёки, торчащие уши, худые спички, гордо именуемые ногами, и тонкие плети вместо рук. Лет до пятнадцати даже шорты не носил, до того стеснялся. А чего стеснялся, если девчонки всё равно головы теряли, непонятно. Балагур же, душа компании. Находил общий язык даже с теми, с кем и поговорить то не о чем, но другом называл не каждого. Ильюху Пронина из четвёртого подъезда, да, пожалуй, Мишу, с которым сдружился на втором курсе института. А в последние годы особенно, когда Пронин перебрался в Москву, а сам Ванька наломал дров, которые без дружеского плеча в кучу не сгребёшь. Так что в годы, когда брат и улыбаться стал реже, а привычный образ заводилы примерял на себя лишь прогнав мрак из собственной души парой рюмок креплённого, Васнецов был рядом.

Может эта настойка их и сблизила? Ведь ни один, ни второй пить в одиночестве не любили, а поводы хорошенько надраться нет-нет да подворачивались: несостоявшаяся Ванина свадьба, мелкие неурядицы в развитие бизнеса, Мишин развод, изрядно опустошивший папины запасы. Не знаю, но если и так, то сомневаться в том, что я только что положила конец их многолетнему общению не приходится…

— Карина его заберёт, она как раз должна подъехать.

Вот так. Ещё одна отрезвляющая пощёчина, отвешенная мне вселенной. Закусываю губу, послушно кивнув, и, бросив грязное полотенце на праздничный стол, сама отыскиваю свой пуховик среди груды чужой одежды.

Испортила всё. Вечер, который обещал быть наполненным шутками и поздравления, стал худшим в истории семьи Брагиных. Из-за меня. Из-за дурацкой надежды, что обойти неписаный закон жизни всё же удастся. Только как? Неспроста же твердят: всё тайное становится явным. В нашем случае правда рвётся наружу внезапно, как грязью, заляпав семью своей неприглядностью.

— Прости, — и даже извинения ничего не спасут.

Ведь идём в тишине. До ворот шагов десять-пятнадцать не больше, а эти секунды, наполненные скрипом снега под нашими сапогами, треском углей в брошенном всеми мангале и тяжёлым дыханием Вани — самая длинная дистанция, когда-либо мной преодолеваемая. Слабость накатывает, огромными волнами, захлёстывая с головой.

— Сань, — уже у машины (огромного белого монстра, за руль которого брат никого не пускал) ещё и чужая боль пришибает меня по макушке. — Что ж ты натворила?

Не спрашивай. Никто не спрашивайте, ведь мой ответ никому не придётся по вкусу. Признаюсь, что всё до смешного просто — влюбилась я, ещё тогда, восемнадцатилетней девчонкой — и Ванька брезгливо сморщится. Как сейчас, когда удерживает водительскую дверь, пропуская меня в салон, и, мазнув взором по окнам первого этажа, резюмирует:

— Дурочка. У него таких, как ты, на каждый день недели. Езжай, завтра поговорим.

И я еду. Нарушая правила, наплевав на собственную безопасность, неуклюже вписываясь в повороты. Еду, пытаясь убежать как можно дальше от дачи и засевшего в голове Ванькиного:

— Повтори! Мне в глаза повтори всё, что только что ей сказал!

Теперь и не боль это вовсе. Если и боль, то уже физическая, скручивающая тело, отдающая в висках, саднящая кожу солью прорвавшихся наружу рыданий. Боль, истоки которой даже не нужно искать, а просто принять как данность, не тратя последние силы на мольбы уйти. Не уйдет уже, не теперь, когда мир разделился на до и после. На кадры, которые на зависть моему Незнакомцу, словно выжигаются на подкорке, крича, что из головы уже никуда не денутся: вот я, прижатая Васнецовым к столу, краснею от плюнутых мне в лицо обвинений, вот Ваня, в два шага настигший опешившего любовника, хватает его за грудки и, тряханув, как тряпичную куклу, ревёт:

— Ты что наделал, Миш? Это ж Санька моя… Я же тебя убью теперь. Богом клянусь, пришибу!

Не пришиб. Физически нет, но ни у кого не осталось сомнений, что для именинника Михаил Васнецов сегодня умер. Не умеет Ванька прощать. Не умеет и точка.

И меня не простит: за глупость, за эту наивность, от которой к двадцати пяти не мешало бы и избавиться, за пересуды, которых не избежать, ведь свидетелей их возни было немало. Всхлипываю, треснув по рулю ладошкой, и, наконец, затормозив у подъезда, прячу лицо в шарфе, до того колючем, что даже истерика на задний план отступает. А вместе с этим осеняет другая мысль: или простит? Если уже не простил, оправдав меня тем, что я младшая. Вечный ребёнок для папы, для матери, которая завтра наверняка устроит мне допрос с пристрастием, и для него — тощего в детстве, и огромного, уверенного в своих силах сейчас. Старшего брата, который и ключи-то дал, лишь для того, чтобы уберечь меня от собственной злости.

— Ладно, всё завтра, — шумно выдыхаю воздух, через сложенные трубочкой губы и, наспех утерев слёзы всё тем же колючим шарфом, ступаю на снег. Домой хочу. Под одеяло. К кошкам. Да даже к Герде… Заберусь в постель, а там хоть до утра реви, проклиная прилипшее ко мне одиночество.

Незнакомец

Обычная сегодня ночь, тихая. Настолько беззвучная, что распахни я сейчас окно, протяни руку в морозную пустоту, и без труда расслышу шуршание кружащегося в воздухе снега. Эту неведомую миру музыку, под которую он парит, исполняя незамысловатый предсмертный танец, и под неё же гибнет, мгновенно растаяв на горячей ладони.

Тоскливо. Безрадостно. И, чёрт возьми, одиноко. Мне одиноко в чужой квартире, из которой с уходом Саши выветрилась надежда, вера и… аромат малиновых духов. Если б не гадившие по очереди кошки, за которыми я клятвенно обещал присматривать, сказал бы что и жизнь ушла. Из меня так точно — я либо лежу, рассматривая стены, либо дымлю на кухне, которую к утру придётся долго и упорно проветривать.

Сдулся. Как-то так, разом. Словно вдруг осенило, что эти восемь дней ушли в никуда — ни результата, ни просвета в мозгах, ни каких перспектив… А поводом к прозрению — взбесившее «Ты кто?!» брошенное мне на пороге кем-то из Сашиных друзей. Да тупая пульсирующая боль в затылке, как реакция на осознание, что мне и ответить-то нечего. Этому вот в приличных джинсах, хорошем добротном пуховике, вертящему в руках брелок с логотипом известной автомобильной марки.

А действительно, кто? Человек? Звучит по-дурацки для такого здорового лба, как я.

— А ты? — потому и пошёл в наступление, недвусмысленно загородив проход своими широкими плечами. Просто упёрся локтями в косяки, нависая над неизвестным визитёром, и терпеливо сносил его изучающий взгляд: от кистей до плеч, от плеч к лицу…

Лучше бы брат её нарисовался. С ним хотя бы понятно всё, а этот так странно блеснул глазами, развернувшись на пятках и устремившись по лестнице вниз, что я всерьёз начинаю раздумывать — не подложил ли я Саше свинью своей неразговорчивостью? Вдруг у них там любовь?

Впрочем, какая любовь, если за эти дни я видел его впервые, а он обо мне и не слыхивал даже? Верчусь на диване, никак не находя удобную позу, и нет-нет, да на часы кошусь — начало первого. Соседи сверху притихли, убавили, наконец, телевизор и прекратили одним им понятные хождения по скрипучему полу. Уличные псы и те не воют, так почему не сплю?

Наверно, всё просто: я этого ждал — внезапного щелчка провернувшегося ключа в замке и громоподобного лая Герды. Вернулась! Сажусь, протягивая руку к креслу, чтобы натянуть спортивки, да не спускаю глаз с тонкой полоски света, льющейся из-под двери. Можно подумать моргни я, и она тут же исчезнет.

— Саша? Ты же до обеда должна была… — она вздрагивает, резко разворачиваясь на звук моего удивлённого голоса, а я теряюсь от одного вида её зарёванного лица.

Ну, твою мать! Значит, и впрямь поднагадил! Да так сильно, что и кандидатом наук быть не нужно, чтобы понять, что Саша с трудом держится на ногах вовсе не от алкоголя, в моём представлении льющегося рекой на шумных семейных праздниках. Истерика её вымотала, всё просто.

— Саш, нормально всё?

— Отлично, — девушка всё-таки вешает пуховик, расправляя на бёдрах заляпанное чем-то платье, и в противовес собственным словам шмыгает носом. Разок, другой, после чего косится на дверь кухни, видимо принюхиваясь, и с тяжёлым вздохом переводит взгляд на меня. Попался.

— Курил, — а чего отпираться? Часто и долго, совершенно уверенный, что пока я тут кисну от одиночества, Саша вовсю веселится. И не подумайте, она заслужила, просто я человек обычный, земной, и крыльев, как эта девушка за спиной не ношу. Потому и бороться не стал с каким-то совсем неуместным собственническим чувством, мгновенно разлившимся по венам, едва она уселась в такси — привык я, что она рядом. Потому что кроме неё — никого.

— Прибьёшь?

— Дурак! — шепчет беззлобно, качнув головой и бросая на полку незнакомый автомобильный брелок, и на мгновение замирает перед зеркалом. — А я шашлык не привезла. И торта нет, ни кусочка.

Словно это важно вообще!

— Торт ты мне не обещала.

— Но привезти хотела, — она улыбается виновато, будто прокуренная мной квартира просто цветочки на фоне забытого на даче мяса и, не выдержав моего взгляда, прячется за водопадом волос, низко склоняя голову.

Зря я её ухажёра домой не пустил. Теперь хрен пойми, как извиняться. Тем более что хозяйка проходится ладошкой по морде назойливой стаффихи, шепчет ей что-то безумно приятное, и украдкой мазнув безразличным взором по моему хмурому лицу, семенит к спальне, не оборачиваясь желая спокойного сна.

А какой теперь сон к чертям? Когда и соседи сверху вновь врубили телеканал «РОССИЯ», и Герда поскуливает, растянувшись у моего дивана, а Саша закрывается в ванной и неприлично долго не выключает воду.

Приревновал, значит. Этот её в пуховике и модных джинсах. Мне ни слова не сказал на прощание, а на девчонке отыгрался… Иначе с чего бы реветь, а Саша именно этим и занимает. С часу до трёх пятнадцати то и дело высмаркивается, заставляя собаку насторожённо прислушиваться к тишине. И меня заодно, ведь чем чаще раздаются эти пусть и еле различимые всхлипы, тем тяжелее лежать, заведомо зная, кто во всём виноват.

— Да на хрен всё! — сбрасываю одеяло, на ходу пытаясь попасть ногами в штанины и прямо так — лохматый и без футболки — торможу перед плотно закрытой дверью. Стучаться теперь? Неудобно как-то и опыта никакого… А если и есть, если в прошлой жизни я без труда успокаивал расстроенных дев, то сейчас вряд ли вспомню, какие глупости им говорил. А если и вспомню, то забуду к чертям в самый ответственный момент.

Ладно, обратного пути нет. Истерика, пусть и бабская, ерунда по сравнению с тем, откуда вытащила меня волонтёрша.

— Саш? — толкаю дверь, с удивлением отмечая, что она лихо мне поддаётся, и, наплевав на приличия, произношу уже громче. — Можно?

Темно хоть глаз выколи, но я даже в этой кромешной темени вижу, как с головой укрытая одеялом, девушка испуганно вздрагивает. Не двигается больше, словно парализована шоком от моего вторжения, и внутрь приглашать не спешит. Только разве молчание меня остановит? Я как этот сквозняк, гуляющий по прихожей, смело переступаю порог, и, то и дело натыкаясь на незнакомые мне предметы, на ощупь подбираюсь к её кровати.

Хорошая кровать, матрас мягкий, сверху на пуховое одеяло наброшен плюшевый плед и… четыре кошки, одну из которых я только что едва не раздавил, пытаясь усесться на краешек чужой постели.

— Твою мать! — животное прогоняю, даже бровью не поведя на послышавшееся в ответ злое шипение, и, тяжело вздохнув, принимаюсь за дело. — Не спишь же, я знаю.

Иначе не было бы меня здесь. Сашина спальня — запретная территория, а я слишком гуманный захватчик, чтобы посягать ещё и на неё. Днём нет-нет, да замираю у двери, а коснуться золочёной ручки никак не решусь. Стыдно всё же, и так гостиную оккупировал, на кухне бываю часто, на ванную замок никто не вешает… Пусть хоть что-то принадлежит лишь ей?

— Саш, — нащупываю рукой напряжённую спину, спрятанную под ворохом покрывал, и как-то неловко поглаживаю. Что, чёрт возьми, говорить? — Успокаивайся давай. Не реви.

Надоело уже: всхлипы её, сочувствующая Герда со своими поскуливаниями и засевшая в голове мысль, что это я приложил руку к её проблемам. А как следствие — взыгравшая совесть, острыми зубами разрывающая грудь.

— Я и так бессонницей мучаюсь, ещё ты… Саш, всё хорошо будет, — глажу, словно она замёрзла, а я мастер по растиранию спиртом, и сам диву даюсь, до чего глупый.

И говорю ни то, и делаю всё неправильно. Опыта, похоже, нет. Не то что у этой разбитой девчонки, лишь шмыгнувшей носом на мои безуспешные попытки её успокоить. Она возится, то ли пытаясь избавиться от моей тяжёлой ладони, то ли стараясь заглушить подушкой свои рыдания, а я медленно закипаю, в миллионный раз за минувшие дни ощущая свою беспомощность. От неё завишу, от нерасторопных работников четырёх кинологических клубов, от нескольких постов в социальных сетях, так и не принёсших плодов. И даже такую малость, как прекратить поток чужих слёз, сделать не в состоянии. Бесполезен, и гожусь, похоже, лишь на то, чтобы усложнять чужую жизнь.

Стоит подумать об этом, и рука сама тянется к прикроватной тумбе, так быстро нащупывая выключатель настольной лампы, что и не поверишь уже, что в этой комнате я впервые. Несколько раз моргаю, привыкая пусть и к тусклому, но всё равно слепящему свету, и, вконец обнаглев, доверяюсь интуиции: сгребаю Сашу вместе с её одеялами в охапку и, усадив к себе на колени, крепко держу, чтоб не дёргалась.

Так лучше, наверное… Кем бы она ни была (волонтёром, директором захудалого кафе, чьей-то младшей сестрой) в первую очередь она девушка, и если уж решила прореветь до утра, то пусть хотя бы не в одиночестве. Кошки не в счёт.

— Ты чего? — и плевать, что своим порывом я её напугал. Страх он иногда даже полезен: она выглядывает из своей пухово-плюшевой брони и, позабыв о терзающих её душу невзгодах, ошарашено таращится в моё уставшее заросшее щетиной лицо.

— Ничего. Спать хочу, а ты мне своей истерикой спать мешаешь. Умер кто?

— Нет, — качает головой, ныряя подбородком в одеяло, и опускает взгляд на мою голую разрисованную грудь. Засмущалась, похоже, щёки теперь как маки горят.

— Ну и всё тогда, успокаивайся. Тут и без тебя хулиганов хватает, на твоего соседа сверху пора уже жалобы писать.

— Опять телевизор на полную врубил?

Киваю, а Саша, неловко поёрзав в моих лапищах, вызволяет из пут ладошку, торопливо стирая поблескивающие на ресницах горошины. И что за трагедия у неё? Если и поругалась со своим ухажёром, то совершенно зря треплет себе нервы — не бросают таких. Умные не бросают, а если он из-за меня добровольно поставил точку, даже не разобравшись, вердикт один — идиот.

— Рассказывай давай. Я виноват?

— В чём? — удивлённо выдыхает, округляя глаза, а я, набрав в грудь побольше воздуха, принимаюсь каяться:

— К тебе, похоже, жених приходил, — ведь наверняка жених или хотя бы кандидат на эту роль, иначе чего бы так убиваться? — Навыдумывал, наверное, разного… Приревновал и вы поругались, да? Так я не хотел, Саш. Хочешь, поговорю с ним? Расскажу, как ты мне жизнь спасла.

Сосредоточенно вглядываясь в медовые омуты, заботливо завожу её растрепавшиеся локоны за ухо, и, не дождавшись ответа, киваю:

— Решено. Завтра приволоку его к тебе. Адрес дашь?

И карту города не мешало бы, ведь ни одной улицы я так и не вспомнил. Я улыбаюсь виновато и впрямь настроенный вытрясти душу из её обидчика, а Саша вновь принимается кусать губы. Видать, чтоб перестали дрожать…

— Не надо, — и лишь одно слово шепчет, опять ныряя подбородком в одеяло. И что я не так сказал?

— Почему нет?

— Потому что он не вернётся уже, — смаргивает проступившие на глаза слёзы и тут же стирает солёные дорожки краешком пледа, — и я не хочу его возвращать. И вовсе не в тебе дело: я изначально ему была не нужна. Так, девушка для развлечений.

Вот так новости. Она низко склоняет голову, утыкаясь распухшим носом в ямку на моей шее, а я, не придумав ничего лучшего, принимаюсь перебирать липкие от лака кудри. Не нужна… Такое, разве что в параллельной Вселенной возможно. Где-то там, где увидеть ангела дело привычное. Вдыхаю слабый аромат яблочного шампуня, смешавшийся с резким сладковатым запахом химии, и, в очередной раз утонув пятернёй в её густых волосах, выдыхаю:

— Значит, и плакать не нужно. Не стоит он этого, Саш. Сколько тебе?

— Двадцать пять в феврале…

— Ну вот, вся жизнь впереди.

— С собаками, — усмехается горько, а я вполне искренне растягиваю губы в улыбке:

— С собаками. Мне начинает казаться, что они единственные, кто способен на преданность.

Молчим. Саша, чьё дыхание постепенно выравнивается, неосознанно обводит пальцем чёрный узор на моей ключице, я, всё так же крепко прижимая её к себе, о собственной жизни раздумаю. О том, что не ищет никто, а я до сих пор не знаю, должен ли, вообще, кто-то искать…

— Ванька его побил, — не знаю, зачем признаётся, окончательно расслабившись в моих руках, и, отстранившись, спрашивает доверчивым шёпотом:

— Они с университета дружили. Как думаешь, он меня простит?

— Ванька? — я брови хмурю, а она, задохнувшись от волнения, кивает, нервно покусывая щеку. — Простит. Да и прощать-то не за что.

У мужиков всё просто — не друг, значит, вовсе.

— А если возненавидит? Я же праздник испортила, всех подвела. Господи, может прав Миша, и я и вправду испорченная?

— Идиот твой Миша, — гляжу серьёзно, от злости сминая в пальцах плюшевый плед, и стоит ей отвести взор, аккуратно этими же пальцами, касаюсь её подбородка, вынуждая вновь устремиться ко мне глазами. — Не знаю, кем я был Саш, но знаю, что живой лишь потому, что ты этого захотела. И даже ни черта не помня уверен, что встреча с тобой, лучшее, из того, что со мной случалось.

Не бросила же, не огрела лопатой, тут же сдав в обезьянник. Разве испорченный человек на такое способен? Нет, потому и поглаживаю нежную кожу шершавой подушечкой большого пальца. Не должен, а оно как-то само выходит… По линии подбородка, скользя ладонью по тонкой шее, чтобы опять добраться до растрёпанных пушистых волос.

— Глупости… — и если б ни этот смущённый шёпот, сорвавшийся с приоткрывшихся губ, вряд ли понял бы, что делаю что-то неправильное. Запретное, ведь девушка плотнее запахивает на груди одеяло и, удивлённо моргнув, медленно опускает взгляд вниз — туда, где моя ладонь касается её лица, а подушечка большого пальца случайно задевает нижнюю губу.

Она красивая. Я и раньше замечал, но сейчас это мысль подобна грому: звучит в голове иначе, оглушая своей очевидностью и рождая какое-то незнакомое тепло в том месте, где тёплая хрупкая рука прижимается к моей груди. Женская рука, и это чёрт возьми откровение. Запоздалое открытие, на совершение которого мне понадобились долгие восемь дней.

Наши совместные завтраки, беготня по ветклиникам, утомительный осмотр хмурой врачихой в одном из частных медицинских центров, разговоры ни о чём перед телевизором — всё это словно в тумане, густом, непроглядном, не позволяющем мне внимательно разглядеть волонтёра… Эту крохотную родинку на окрасившейся румянцем скуле, губы, наверняка мягкие и податливые, стоит только позволить себе их коснуться, эти глаза — настоящая бездна, в которой так легко утонуть, если прямо сейчас не отвернусь… И дыхание у неё мятное, тёплое, вырывается из груди, приводя в движение свалившуюся на лоб прядь, и заставляет вздрогнуть от устремившихся по моим рукам мурашек. Или от ощущения её пальцев на запястье меня знобит? От того, как крепко она его перехватывает, наверняка, чтобы оттолкнуть.

Ведь должна оттолкнуть, но почему-то не торопится, наверняка не меньше меня пришибленная моими словами. Словами, которые должны были прозвучать, как дружеская поддержка, но почему-то слетев с языка, приобрели какой-то тайный непонятный даже мне смысл.

Всё дело в бессоннице. В её личной драме, в которую я зачем-то вмешался, вместо того, чтобы и дальше сверлить глазами натяжной поток. Я же в этом виртуоз — шесть небольших ламп, неброская люстра по центру, рыжее пятно в углу у окна, которое способен заметить лишь тот, кому больше и заняться-то нечем, кроме как искать изъяны в этой кирпичной коробке. Чёрт, я должен искать изъяны в свежем ремонте, а вместо этого, впервые так внимательно изучаю черты её заплаканного, слегка распухшего лица, что и самому не по себе от той жадности, с которой я впитываю каждую мелочь.

Как заворожённый таращусь на неё, ловя себя на том, что готов прямо сейчас всё испортить, и прежде, чем внесу хаос в и без того запутанную жизнь, сглатываю невесть откуда возникший в горле комок:

— Спать пора, — хриплю, напрягаясь, от ощущения скользнувших по руке пальцев, и подхватив все те же одеяла с теперь совершенно незнакомой мне Сашей, глубоко вдыхаю, уложив её на постель.

— Пора, — и она хрипит, плотнее кутаясь в плед.

Не моргает, глядя на то, как я поднимаюсь, разминаю шею, подхватываю с пола ту самую едва не раздавленную мной кошку, и кладу на кровать, и словно проснувшись, сама резко тянется к ночнику.

Теперь темно, но всё равно странно.

— Спокойной ночи, Саш, — бросаю уже в дверях и плотно прикрываю дверь.

Запретная территория, а я, как и прежде, гуманный захватчик, как-то внезапно осознавший, что внутри него живёт варвар.