Глава 17

Незнакомец

Ладно, пора признать, рубить дрова мне нравилось больше, чем слоняться по улицам, во всю глотку выкрикивая собачью кличку. Тесные джинсы, к которым не прилагались никакие подштанники, ведь иначе их просто не натянуть, совсем не спасают от холода, а разрекламированные мной итальянские ботинки, спустя час уже и обувью не назовёшь. Годятся лишь на то, чтобы усыпить бдительность прохожих — я, может, и нарезаю круги по району, пугая детей своим хриплым криком, и куртка мне, как ни крути, солидности не прибавляет, но хоть обут.

Полезное дело делаю, в котором до сих пор не вижу никакого смысла, ведь вышагивающая рядом девушка, явно не замечает приклеившихся к нам взглядом и доверительно щебечет:

— Третий раз убегает. Обычно мы её на цепь сажаем, чтоб не улизнула со двора, а в этот раз Таня не успела: только дверь открыла, как Марта прочь бросилась.

— С остальными псами не ладит? — спрашиваю, скорее чтобы поддержать разговор, и стараюсь не проглядеть подходящую под описания лайку: серо-рыжая, хорошо откормленная, с красным ошейником и жёлтой клипсой на ухе, оповещающей горожан, что добросердечные волонтёры озаботились её стерилизацией.

Верчу головой, не обходя вниманием и раскрасневшуюся на морозе напарницу, да лихо подхватываю её под локоток, когда её ноги, обутые в скользкие сапоги, недвусмысленно разъезжаются в стороны, не устояв на ледяном тротуаре.

— Спасибо, — шапку поправляет, с благодарностью глянув на меня из-под белых ресниц, и аккуратно освобождается от моих пальцев. — Нет, она свободолюбивая просто. А на Танином участке сильно не разгуляешься, вот и бегает. В последний раз вся потрёпанная вернулась — видать, к стае прибиться хотела, а те погнали. Стой, — хватает меня за предплечье, присматриваясь к мусорным бакам, но через мгновение, сама возобновляет прогулку. — Показалось.

Отлично. Стыдно, конечно, я ж вроде мужик, и вызвался опять же добровольно, но в минус тридцать несколько часов разыскивать беглянку для меня перебор. Пальцев на ногах не чувствую, зубы уже отстукивать начинают…

— Так, может, и сейчас вернётся? — и голос надеждой сквозит.

— Замёрз? — а Сашин пониманием.

Она тормозит, улыбается виновато, и, протянув руку к моей голове, натягивает спортивную шапку пониже. До самых бровей.

— Всё потому, что вы мужики, вечно модничаете. Уши открыты, ворот вон, — дёргает бегунок наверх, — нараспашку. Кто ж так ходит?

Я.

Стараюсь не улыбаться, пока волонтёр заботливо поправляет шарф на моей шее, и не замечаю больше, насколько беспощадная выдалась в этом году зима.

— Так лучше? Ещё минут десять продержишься?

Да хоть час, ведь от созерцания её открытой улыбки, тело обдаёт волной жара.

И неважно даже, что это неправильно — пожирать глазами доверчивую самаритянку, своим неряшливым видом сегодня перещеголявшую даже меня: карман её куртки до сих пор оторван, штаны всё те же — небрежно заштопанные. Только разве это портит её? Ни капельки, потому и глазею, а кто осудит?

Иду с ней нога в ногу, зову эту чёртову Марту, не оценившую по достоинству Сашину заботу, а стоит заприметить бесцельно слоняющуюся у гаражей лайку, наблюдаю, как умело она хватает её за ошейник и цепляет на поводок. А в голове одна мысль — почему раньше не видел? Таких очевидных вещей не замечал: что хорошо с ней рядом, уютно, легко, будто всю жизнь знакомы? Пусть почти ничего друг о друге не знаем, а значит наверстать пора.

— Нравится тебе это? — интересуюсь, когда мы оставляем позади кирпичные дома и быстро вышагиваем к баракам, половина из которых давно брошены, ведь пустые глазницы выбитых окон кричат о царящем в них запустении. Марту одёргиваю, молча негодуя на её невоспитанность, и внимательно разглядываю девичий профиль.

— Да, — глаза сияют ярче июльского солнца, а уголки губ еле заметно дрогнув, ползут вверх. — С ними, конечно, непросто, но я вроде привыкла. Закалилась, можно сказать. Видел бы ты, через что мне пришлось пройти с моим первенцем, вряд ли захотел бы к нам присоединиться. Из него вот такие, — демонстрируя пальцами расстояние сантиметров в десять, — аскариды лезли. Я чуть не поседела, пока привела его в порядок. А потом как-то само пошло: Таня взяла меня с собой на очередную вылазку, объяснила, что к чему и вуаля — я хоть в чём-то пригодилась. Жаль, что Пермякова в общественном питании ничего не смыслит.

И я, наверное. Чёрт, и как навёрстывать собрался? Одному богу известно, чем занимался в той жизни, когда мои извилины исправно трудились, но удержаться от озвучивания своих наблюдений уже не могу: приоткрываю калитку, пропуская её вперёд, и, почесав лоб, всё-таки произношу:

— Твоё кафе обречено, Саш. Ты уж прости, но пока ты сама не изменишь своё отношение к делу, тебе уже никто не поможет.

Ясно же как божий день! А девушка всё равно ошарашена: оборачивается, так и не ступив на участок, упирает кулачки в бока, и, зло зыркнув на меня своими медовыми глазищами, возмущённо цокает:

— С чего это?

Хорошо, что лопаты в руках нет. Ведь прав был: тогда, в пустом гаражном кооперативе пощадила, а сейчас с удовольствием свернула б мне шею. И плевать, что ей по статусу не положено — волонтёр же…

— Чего молчишь? — вон как подбоченилась, только стоящая между нами Марта и спасает. — Говори, раз уж начал.

— Ладно. В тебе коллектив не видит начальника…

— Я доброжелательна, ясно! И мои сотрудники меня за это ценят!

— А должны уважать и бояться, — улыбаюсь, находя Сашу забавной в этом праведном гневе, и настойчиво подталкиваю к калитке, которую до сих пор держу открытой. Чего доброго, и другие постояльцы улизнут, а я до того замёрз, что пальцы на ногах скручивает от боли…

— Ерунда это! — только какое ей до меня дело? — Можно прекрасно работать в дружеской атмосфере!

— Ещё бы, не они же терпят убытки, — ухмыляюсь, едва ли не силой затащив её на участок, и, щёлкнув засовом, наконец, отпускаю надоедливую лайку. — Урежь им зарплату, и посмотрим, как долго они будут тебя ценить.

Съедят, предварительно обваляв в специях, к которым так неравнодушна посредственная повариха, неспособная приготовить даже оливье. И нарезка хромает, и на заправку не скупится.

— Так дела не делаются: либо вы подружки и весёлой компанией идёте вставать на биржу труда, либо оставляешь свою доброту за дверью и начинаешь управлять, Саш.

— Умный какой! А что я, по-твоему, до этого делала? В бирюльки играла?

— В уборщицу, — пожимаю плечами, беззлобно улыбнувшись, а совсем неготовая к моим нравоучениям Саша, возводит глаза к небесам, наверняка задаваясь вопросом, на кой чёрт пустила меня в свою гостиную. И не просто пустила, а ещё и прониклась моими проблемами, потратив уйму времени на поиски хоть каких-то концов, ведущих к моему прошлому. И вот моя благодарность?

— Только не злись, — и сам сверлю взором густое серое полотно, нависшее над нашими головами, да растираю заледеневшие ладони, зудящие от желания надавать себе по щекам за неуместную говорливость. Раз уж девушка не решилась… Только и знает, что шумно выдохнуть, потопать ногами, сбивая с подошвы снег, и потянуться к проржавевшей ручке, прикрученной к хилой двери, выкрашенной ещё в прошлом столетии в холодный синий цвет:

— Уже злюсь, — глядя в глаза, под скрип таких же ржавых петель.

— Нашёлся тут ресторанный критик! — под приветственный лай ринувшихся к дверям подопечных.

— Попрошу Пермякову, чтоб она тебя налысо обрила! — под мой смех, настолько беззаботный и искренний, что и самому дико — оказывается, я умею смеяться.

Саша

Злость? Нет, скорее страх, холодными лапами сдавивший грудь, впившийся острыми когтями в сердце, сковал тело и до самого вечера не хотел отпускать. Ведь незнакомец прав… Как и отец, взявший за правило несколько раз в месяц бросать своё коронное «прогоришь». Словно без этих его предсказаний я не чувствую всё ближе и ближе подбирающийся ко мне фееричный провал.

— Итак, — резко толкаю дверь в кухню, вынуждая соседа вздрогнуть от неожиданности, и на мгновение стопорюсь, удерживая в пальцах холодную дверную ручку.

Полдня прошло, а к его новому образу до сих пор не привыкла! Словно впервые вижу его такого домашнего, почти родного, ведь таких совместных вечеров у нас за спиной куда больше, чем с тем же Васнецовым… А с этим коротким ёжиком на голове, с аккуратно оформленной бородой — уж слишком он незнакомый незнакомец получился…

— Ты, значит, у нас ресторанный критик, — беру себя в руки и, шагнув к столу, выдвигаю единственный пустой стул, тут же пригвождая его к месту своей миниатюрной фигуркой. — Может, тогда и совет дельный дашь? А-то обрисованные тобой перспективы мне теперь покоя не дают.

Ведь не хочу на дно. Не хочу прогореть. Не хочу, чтобы это его «не спасти» обрело вполне чёткие формы — пустое помещение, выветрившийся из кухни аромат Сенькиной сдобы, и четыре клуши, прижавшиеся друг к другу на тесном диванчике в коридоре Центра занятости. И вовсе не потому, что боюсь статуса безработной, а потому что это крохотное кафе, можно сказать, воплощённая детская мечта! Не такая радужная, слегка подкорректированная, ведь молоденькой студенткой кулинарного техникума я рассчитывала как минимум на собственный ресторан, но всё же… Это моя синица и отпускать я её не хочу!

— Саш, — а мужчина хмурится. И даже это он делает по-новому — лоб полосует глубокая складка, на ухоженных щеках проступают желваки, губы вытягиваются в прямую линию. — Я ж это так ляпнул… Откуда я могу знать, как вести дела?

Как это?!

— А может ты бизнесмен? — сегодня, благодаря Таниным стараниям он уж больно на него похож. А что футболка Ванькина весь вид портит, не беда. Главное ведь ум, пусть временами и отказывающийся выдавать необходимые ему ответы! Потому и подаюсь вперёд, с надеждой взирая в его чёрные омуты:

— Мы не можем исключать такой возможности. Иначе ты бы даже анализировать не стал, почему у меня клиентов по пальцам одной руки пересчитать можно.

— Анализировать, — он горько ухмыляется, отставляя чашку с дымящимся чаем, и, побегав глазами по стене за моей спиной, вновь переплетает наши взоры. — Когда сосед сверху смотрит свои мелодрамы, врубая ящик на полную, я действия главной героини тоже анализирую. Так что ж я теперь психолог?

— Возможно, — что вряд ли, ведь память о том, как неуклюже он подбирал слова, пытаясь меня успокоить, ещё жива. — И потом, я лишь совет прошу… Это ещё не значит, что я ему последую.

Задумался. Потянулся к сахарнице, отсчитал полторы ложки песка, и теперь, неторопливо размешивая, улыбается одними глазами:

— А если разоришься?

— Да я уже банкрот! Месяц, максимум два и пойду устраиваться в столовую.

Куда меня вряд ли возьмут, ведь соискателей в наше время и без таких неудачниц, как я, хватает. А значит что? Теперь меня выручать нужно. И пусть это совсем мне не свойственно, но загнанная в угол я на крайний шаг иду:

— Ты мне должен. Я тебя дважды спасла, — произношу со всей серьёзностью, теряясь под блеснувшим странным огнём тёмным взором, и слегка покраснев от собственной наглости, решаю смягчить ситуацию виноватой улыбкой. Выходит глупо, по-детски, но обижаться, похоже, мой собеседник не собирается:

— Значит, долг с меня требуешь?

— Вроде того, — подпираю кулачком пунцовую щеку, а он руки на груди складывает. И смотрит так долго, внимательно… Аж мурашки по рукам ползут.

— Ладно, — и тут же бросаются врассыпную, когда его лицо оказывается непозволительно близко. — Только за нож не хватайся.

— С чего бы…

— Щадить не буду.

И то правда. Не пытается даже. Отпив остывший чай, морщится, с трудом проглотив неприятное пойло, и, глянув на меня исподлобья, приступает к инквизиции:

— Директор не моет вытяжку, не натирает барную стойку, не бегает за своими работницами, умоляя их вернуться на кухню. Иначе это не директор, а простая уборщица. Ты уборщица, Саш? — я пристыжено мотаю головой, жалея, что не озаботилась стаканом воды для себя, и тяжело сглатываю вставший в горле ком. А он кивает:

— Тогда возьми за правило: ты говоришь, они делают. Не делают, караешь рублём.

— Уволятся же?

— И к лучшему. С ними всё равно далеко не уедешь.

Возможно… Только пока он распинает Аленкины способности к готовке, уверяя, что её отбивные сгодятся лишь на корм собакам, я вспоминаю, как когда-то Сеньку на работу приняла. Живую, активную, талантливую… Она ворвалась, как вихрь, пихнула мне под нос корочку, зашелестела пакетом и словно одного диплома мало, выудила из него кусок свежеиспечённой шарлотки. Так и взяла её, сражённая лишь одним ароматом…

— Подожди, — спустя двадцать минут, прерываю разговорившегося незнакомца и удивлённо вскидываю брови, — что значит столы убрать?

Это что ж за кафе?

— Установи один вдоль окна, прикупи барные стулья. Люди смогут любовать улицей, а у тебя освободится место в зале, — произносит со знанием дела и, подхватив салфетку, рисует на ней корявую схему. Понятную, но корявую, только какое мне дело до его художественных способностей, если он так много болтает, что я с трудом поспеваю улавливать? Хмурюсь, тихонько злюсь, а когда он добирается до меню, и вовсе принимаюсь за ним конспектировать. Недолго, исписав лишь пару тройку полупрозрачных листов, чтобы под его рассуждения о необходимости сократить меню вдвое, застыть и уставиться в его преобразившееся лицо.

— Ты меня удивляешь, мистер Икс.

— Чем? — он улыбается, как мальчишка, впервые заслуживший похвалу от учительницы, и, устроив локти на столе, заглядывает в мои каракули.

— Этим, — а я в них пальцем тычу. — Для избитого бандита, вскрывающего гаражи, ты слишком умён.

— Разве? Странно, что тебе брат не подсказал. Он вроде ничего, головастый, — мужчина беспечно пожимает плечами, а я, задумчиво склонив голову набок, терзаю зубами кончик шариковой ручки.

— Мозговитый, но в мои дела не лезет.

— А этот твой? — зачем-то кивает на дверь, но прежде, чем до меня успевает дойти, кого он имеет ввиду, хмурится. — Прости, не моё дело.

Действительно. Личное мы не обсуждаем — я молчунья, у него кроме Герды ничего личного нет. Только стоит ему это произнести, как механизм сам собой запускается — скулы окрашиваются румянцем стыда, раненое сердце тихонько подпрыгивает, глаза сами собой утыкаются в салфетку, а чёртова ручка решается дописать оборванное предложение.

— Думаешь, доставка единственный способ устоять? — надеясь, что хотя бы голос мой не дрожит, перевожу тему в мирное русло, а когда верно оценивший моё смятение мужчина с двойным энтузиазмом принимается расписывать перспективы, против воли Мишу вспоминаю. Мишу в спальне, Мишу на пороге моей квартиры, холодно уличившего меня в беспросветной глупости и бабской наивности, Миша на полу родительской кухни, с расквашенным Ванькой носом… Ведь не помогал. Знал всё, но ни разу не предложил помощи, воспринимая мою работу не иначе как баловство. Ну, кашеварит и ладно, ну, спасает собак… Главное, что в спальню пускает и не компостирует мозги, когда насытившись, он из этой спальни уходит.

Господи, а ведь не было у меня никого! Вот так, чтоб по-настоящему — когда два человека, единое целое, и каждый вдох они делят на двоих. У Васнецова Карина была, а у меня лишь глупые фантазии, в который и Миша ненастоящий, додуманный, отрихтованный до идеала, а потому эфемерный…

Если и был кто, так это… Он. Легко обжившийся в моей квартире, идеально вписавшийся в эту кухню, мгновенно наполнивший смыслом все мои завтраки, обеды и ужины. Словно всегда здесь сидел, на этом вот стуле, подносил к губам эту чашку и гладил Зефирку, которая даже сейчас лежит у его ног. Боже, я ведь и плакала до этого в одиночестве, не к Ване же бежать за утешением, орошая его рубашку горючими слезами, виновника которых он считает едва ли не братом.

— Спасибо, — опять прерываю незнакомца, только на этот раз касаюсь его ладони — крупной, мозолистой от многочисленных тренировок — а он удивлённо бегает глазами по моему лицу, не порываясь сбросить с себя мои пальцы.

— Не за что… Это лишь мои мысли. Я не гарантирую, что хоть что-то из этого сработает.

— А я всё равно благодарна, — шепчу, отчего-то вспыхивая под его взглядом и мне бы руку убрать, а она словно прилипла. Кожа к коже, всё так же неправильно, как и несколько дней назад. Только теперь эта неправильность не пугает, не заставляет меня встрепенуться, подпрыгнуть на стуле и убежать прочь, спасаясь от собственной глупости за плотно закрытой дверью спальни. Потому что спасаться поздно…

Наверное, ночь виновата. Она мирно сопит за окном, окутав наш город тёмным непроницаемым плащом с золотыми пуговицами — фонарями и толкает на глупости всех, кто решает сопротивляться её магии. Меня — неотрывно следящую за изменившимся в лице соседом, его — зачем-то сплетающего наши пальцы и медленно подающегося вперёд.