Глава 22

Саша

Его уход должен был пройти безболезненно. Три года одинокой жизни по сравнению с двумя неделями соседства с ним всего лишь пшик, да? Краткая вспышка, ярко полыхнувшая на моём небосводе и так же быстро погасшая… А грусть всё равно сердце рвёт. Поселяется в моём доме, непрошеным квартирантом пробирается в душу и, уже вовсю распаковывает чемоданы, наплевав на доводы разума. Что ей эти временные рамки? Неделя, год — для неё никакой разницы, если уж заявилась, то готовься выть на луну.

— Вернулся? — поправляю мамину шубу, впопыхах накинутую на плечи, и, протопав к воротам по очищенной отцом дорожке, у своей Лады торможу, неуверенно заглядывая в родные глаза. Всё равно, что в зеркало смотреть — такие же медовые и такие же одинокие.

Ванька слабо улыбается, выпускает в морозный воздух табачное облако дыма и, отбросив окурок в сугроб, хлопает огромной ладошкой по капоту:

— Садись. Соседи на фейерверки изрядно потратились. Третий салют запускают.

Не из дешёвых. Залпов десять, не меньше, раскрашивают черноту пёстрыми кляксами и, устремляясь к земле, гаснут прямо в полёте под крики подвыпивших дачников.

Я скучала. По Ване скучала, так сильно, что предстоящий нам разговор к вечеру перестал меня беспокоить. Навис надо мной как что-то неотвратимое и заставил смириться — бежать не хочу, плакать не стану. Ни теперь, когда поняла — Васнецов далеко не самое худшее из того, что я успела натворить.

— Как съездил? Три дня не звонил.

И я не рисковала. Сначала боялась, а потом не до того стало. Ведь грусть не единственный гость в моём доме — едва закрыла дверь за незнакомцем, жгучее чувство стыда безжалостно сковало тело. Заставило усесться на пол, прямо на подтаявшие лужи от чужих ботинок, и мучило, безостановочно мучило застывшим перед глазами обликом Марины… Тихой, задумчивой и в этой задумчивости безостановочно поглаживающей живот.

Закусываю щеку, отгоняя прочь надоедливые видения, не оставляющие в покое даже сейчас, за сорок минут до Нового года, и, любуясь очередным праздничным залпом, жду, пока брат произнесёт хоть что-то. С ходу отчитает или сделает вид, что ничего не случилось — я приму любые правила.

— Как всегда, — даже эту странную горькую ухмылку. — А ты как? Много блохастых Бобиков успела спасти?

— Ни одного. То ли люди стали добрее в преддверии праздников, то ли они попрятались, — и сама улыбаюсь, окончательно убедившись, что брат не планирует шумно ругаться, и, припав щекой к его плечу, делюсь. — Зато мы нашли семью моего незнакомца. У него, кстати, даже имя есть — Глеб.

— Глеб, — повторяет задумчиво, укрывая меня от ветра своей огромной ручищей, и, на мгновение сжав в объятьях покрепче, обнажает белые ровные зубы. — Не бомж, значит.

— Не бомж. И никакой он не вор. Так что зря ты на него нападал.

— Да разве я нападал, Сань? Ты просто меня врасплох застала. И потом, я ему вещи свои одолжил, сойдёт за извинения?

— Сойдёт, — смеюсь, не рискуя напоминать, что сама же их своровала, и вздрагиваю от очередного выстрела пиротехники. — Уехал вчера в твоей ужасной оранжевой куртке. Надеюсь, ты не сильно расстроишься, если больше не сможешь её надеть? — Ваня головой мотает, а я губу закусываю, ведь повода набирать незнакомца нет. Как и права нет влезать в его устоявшуюся жизнь, только лишь потому, что той ночью мне было так уютно в его объятиях. И в кино я лет двести уже не была…

Господи, в кого превращаюсь? Замолкаю, позабыв о салюте, что мерцает в небесной выси, не думая больше о семье, что суетится, накрывая праздничный стол, не отвлекаясь на разглядывание соседей, откупоривших очередную бутылку игристого и под радостный смех разливающих его по фужерам. Даже о Ване не думаю, который подкуривает очередную сигарету и, затянувшись, возвращает меня на Землю:

— Ошалел, наверно, от счастья?

— Наверное, — соглашаюсь, а на душе кошки скребут. Ведь вру — счастье его было с привкусом горечи от совершённого накануне предательства. — Вань, поговорим сейчас, пока в дом не вошли? Родители наверняка расспрашивать начнут. Мама на меня весь вечер косится…

— Подозревает? — я киваю, а он медленно выдыхает дым. — Чёрт! Но ты же не проболталась?

— Раз сижу здесь, значит, нет. Да и стыдно… Рассорила я вас. Или вы…

— Нет, — сказал как отрезал. И плечи напряглись, и черты лица заострились, и даже этот салют как-то разом стих. Мигнул над головами, и словно не было его вовсе…

— Ты себя не вини, ладно, Саш? Я тебя знаю, до пенсии будешь на меня так смотреть, словно убила кого.

А по-моему, поступила я куда хуже — убей, он бы вспоминал Мишу с теплотой, с благодарностью за те годы, что они назывались друзьями. А так лишь злость во взгляде и вытянутые в тонкую линию губы.

— Миша знал, на что идёт. Думаешь, я не видел, как ты на него смотрела? — удивляет своим вопросом и, сильнее сжав моё плечо, глаза закатывает. — Саш, ты же с детства такая, врать совсем не умеешь. Краснеешь, как помидор.

И сейчас, наверное, тоже краснею, ведь если Ваня знал, то…

— А Карина?

— Догадывалась.

Опускаю голову, леденея от мысли, что все эти годы оберегала секрет, который и секретом-то ни для кого не был, а Ваня от машины отталкивается и, спрятав руки в карманы пуховика, голову к небу задирает. Думает о чём-то и тут же этими мыслями делится:

— Я его предупреждал, чтоб он к тебе близко не подходил. Мне казалось, мы с ним друг друга поняли, а оно, видишь как, — отрывается от пересчитывания звёзд и, окинув меня тёплым взором, руку протягивает. — Так что извиняться должен я, Саш. Не ты.

— Это ещё почему?

— Потому что недоглядел. Должен был заметить, что что-то не так, а мне не до этого было. Последние пару лет я только и делаю, что вас от себя гоню: тебя, маму, батю, — кивает на дом и, чему-то ухмыльнувшись, пинает снежный комок, угодивший ему под ботинки. — Простишь?

Грустный. Сначала думала просто спокоен, а сейчас внимательно разглядываю высокого мужчину, играющего брелоком от моего корыта, и сердце сжимается от осознания, что не только мне сегодня хреново.

— Странный ты какой-то… На работе всё хорошо?

— А разве у меня когда-то бывало иначе?

И то верно. Киваю, делая вид, что поверила в его напускное веселье, и, подхватив брата под локоть, подстраиваюсь под его размашистые шаги. Снег мерцает, подсвечиваемый полной луной, соседи горланят песни, опустошив запасы петард, отец уже вовсю машет нам рукой сквозь покрытое ледяными узорами окно, а мне нерадостно совсем. Неспокойно, хоть и пытаюсь делать вид, что сумела заразиться всеобщим восторгом.

— Желание всё загадать успели? — даже бой курантов не воодушевил.

Жую салат, совсем не чувствуя вкуса, и лишь неопределенно веду головой на папин вопрос. Ведь здесь я с мамой на все сто солидарна:

— А на кой ляд? — женщина отпивает небольшой глоток шампанского, отставляет бокал в сторонку и, с осуждением глянув на своих отпрысков, чеканит, не скрывая досады:

— Я каждый год загадываю, чтоб эти оболтусы, наконец, семьи создали, а им чихать. Один на железяках своих помешался, другая пироги печёт, а потом этими пирогами котов кормит. Вот скажи мне, дочь, я что с собаками нянчиться должна? У других уже по несколько внуков, а мне и похвастаться нечем!

Ну вот. С трудом проталкиваю в горло очередную ложку селёдки под шубой и, тяжело вздохнув, тычу пальцем в старшего брата:

— Сначала он. А меня пока и так всё устраивает.

— Конечно! Ни забот, ни хлопот! Подруги все замуж повыскакивали, а ей, видите ли, не надо! А ведь всё есть: квартиру отремонтировали; работа, слава богу, имеется; машина, пусть и старенькая, есть… И чего тянуть? Таню вон не сегодня завтра окольцуют, и будешь ты одна за своим приютом смотреть. Неделю, другую помаешься, вот тогда и поговорим.

Ну, бред же! С чего бы Пермяковой наше общее дело бросать? Интересуюсь у мамы, а она приборами звякает, локти на столе устраивает и, глянув на меня как на чумную, к отцу обращается:

— С луны они у нас, что ли, свалились? С того, Александра, что не до этого ей будет. Семейная жизнь, знаешь ли, труд! Думаешь, мужчине понравится, если его супруга будет вечно с улицы псов домой тащить?

— Этому — да. И потом, об их свадьбе пока думать рано, но если всё же что-то и выгорит, помимо Тани ещё добровольцы имеются.

Незнакомца своего… ЧУЖОГО, совсем не принадлежащего мне незнакомца почти уговорила, так, может, и ещё кого привлечь смогу? Не по свалкам бегать, в поисках страждущих, так хоть в бараке помогать — там лишние руки не помешают. Крепкие, мужские… Как у Ваньки моего, что держат бокал с коньяком уже минут двадцать, да так и не подносят его к губам. Заболел, что ли? Порываюсь подняться и, присоединившись к брату, ближайшие несколько часов таращится в экран ноутбука, транслирующего новогодний концерт, да только папин смешок к месту меня пригвождает. И Ванин взгляд, красноречиво говорящий о том, что к разговору он всё же прислушивался.

— Лучше б ты мужичка какого на улице подобрала. Глядишь, и мать бы успокоилась, — отец веселится, а я краснею, тут же склоняясь ниже над тарелкой с остывшей едой. Ковыряю её вилкой, окончательно утратив интерес ко всем этим яствам, и вновь горю: от стыда, от тоски, от того, как порою, сами того не ведая, люди легко вскрывают нарыв на чужой душе. Пальцы дрожат, и если сейчас в руки себя не возьму, вопросов от Ваньки не избежать. Говорил же, я как открытая книга…

— Ага, сейчас! Ещё с улицы нам не хватало! — хорошо мама на помощь приходит. Журит своего супруга за бредовые идеи, ещё и брату подзатыльник отвешивает, стоит ему бросить своё «А она может».

Пройтись надо. До кухни, где пусть и прибрали давно, но от воспоминаний о случившемся неуютно. Или до комнаты на втором этаже, где нам с Ванькой придётся ночь коротать — он на матрасе, я на старой скрипучей койке. Встаю, тратя последние силы на беспечную улыбку, но прежде, чем достигаю лестницы, слышу трель своего смартфона. Короткую, а значит не звонок это.

«С Новым годом, Саша» — три слова с незнакомого номера, от прочтения которых так знакомо ускоряется пульс.

Незнакомец

Не ответит Саша. Знаю, что ждать бессмысленно, а всё равно украдкой поглядываю на мобильный: всю ночь, пока шумные родственники отмечают праздник, тщетно пытаясь вовлечь меня в свои разговоры, и утром, когда первые солнечные лучи пробираются в нашу с Мариной спальню. Крадутся по полу, путаясь в высоком ворсе ковра, взбираются на кровать, растекаясь по голубым простыням, любопытства ради, скачут по Маринкиным запястьям, куда смелее перебегая по руке вверх к самым ключицам. Касаются её щеки и вот уже торопливо уносятся прочь, напуганные всколыхнувшейся занавеской.

Тихо здесь. Я не двигаюсь, а женщина рядом мирно сопит, подложив под бок подушку, вряд ли чувствуя, что прямо сейчас я таращусь на её живот, прикрытый тонким верблюжьим одеялом. Огромный и до сих пор ввергающий меня в шок — вторую ночь сплю неспокойно, всерьёз опасаясь случайно задеть его локтем. Оттого и встал спозаранку, когда дом замер, а на улице и вовсе люди словно повымерли.

Стараясь не разбудить супругу, свешиваю ноги на пол и, сдёрнув со стула своё барахло, на цыпочках к двери крадусь. Как вор, но думать о том, почему так боюсь ненароком потревожить чужой сон, не хочу — за эти дни мне думать в принципе надоело. Итог всё равно один — жена есть, а Саша Брагина в мою жизнь просто не вписывается. В жизнь, вышедшую за рамки её уютной квартиры; в жизнь, где даже Зефирке места нет. Осталась лишь Герда, склонившая голову набок, внимательно зыркнувшая на меня, едва я оказался в пустом коридоре, и, радостно вильнувшая хвостом, стоило коснуться её влажного носа. Путаясь под ногами, она семенит за мной следом, но не в силах медлить и дальше, всё-таки опережает, первой принимаясь скакать по ступенькам винтовой лестницы.

Хороший дом. Уютный, просторный, дорого обставленный, а всё равно назвать его своим язык не поворачивается. Ни эту гостиную с декоративным камином, ни светлую кухню, где задерживаюсь на минуту, чтобы торопливо натянуть на себя одежду, а после жадно осушить стакан ледяной воды. Без толку — грудь огнём горит, требуя как можно скорее выбраться на волю, оставить позади гнездо Ковалевских и топтать сапоги так долго, сколько потребуется, чтобы хорошенько проветриться.

— Доброе утро, — и если б не Слава, устроившийся на крыльце с сигаретой в зубах, я так бы и сделал.

А так торможу, прикрываю входную дверь, и, глянув в сторону закрытых ворот, спускаю неприветливо рычащую собаку с поводка. Она скалится, но кусать моего брата не спешит: свежий воздух пьянит и уже через секунду гонит суку к ближайшему сугробу.

— Мать тебя по голове не погладит. У нас, вроде как, правило — гадить псине во дворе запрещено.

Отлично. Дежавю — меня вновь пригрели, но просветить об установленных традициях просто-напросто позабыли.

Хмурю лоб, не порываясь окрикивать собаку, ведь один чёрт уже слишком поздно, и, выразительно глянув на папиросу в руках родственника, с благодарностью киваю, принимая из его рук только что открытую пачку.

— Зажигалку дашь? — прошу, похлопав себя по карманам собственной куртки, и даже бровью не веду на его смешок:

— Дожили. Богатей, каких поискать, а ни сигарет, ни зажигалки нет… Хорошо хоть переоделся, а то от твоего вида в глазах рябило.

И то правда. И если к остальному привыкнуть трудно, с собственным шкафом я общий язык нашёл быстро. Само отсутствие ядрёных цветов и несуразных рисунков на футболках подкупило мгновенно.

Я хмыкаю, с лёгкой грустью припомнив небогатый ассортимент врученного мне Сашей пакета, и, впервые отыскав хоть какой-то плюс, улыбаюсь. А Славка глаз с меня не сводит:

— Ну, как? Вторая ночь прошла плодотворнее первой? Вспомнил хоть что-нибудь?

— Батю, — сплёвываю прилипший к губе табак, и, глубоко затянувшись, неспешно выпускаю дым. — Приснился мне сегодня.

Седой, но всё такой же крепкий, как на тех снимках, что накануне показывала мне мама. Мы с ним рыбу ловили, а Герда сторожила ведро, то и дело пытаясь запустить в него лапу. Не знаю, было ли это воспоминанием или первым полноценным сновидением за минувшие две недели, но на душе тепло. Наверное, мы с ним близки…

— Приснился? Этот старый чёрт и мне во снах покоя не даёт. Неделю, как свинтил в больницу, а я до сих пор просыпаюсь в холодном поту — он меня прибить грозился. Говорит, я во всём виноват.

— А ты-то с чего? — удивляюсь, как-то сразу сообразив, что сыновей любовью в голосе Славы даже не пахнет, и настороженно щурюсь, рассматривая невысокого мужчину.

— А кто ещё? Я же в тот день на даче был. Значит, и в твоём исчезновении только моя вина. Повелось так — начудишь ты, а всех собак спускают на меня. Даже сейчас, когда мы все давно выпорхнули из-под его крыла. Чёртов маразматик.

Славка как-то зло морщится, окурок кидает прямо под ноги, тушит ботинком, сам же нарушая требование не мусорить во дворе, и, спрятав руки в карманах домашних брюк, цепко вглядывается в мои глаза. Словно ищет что-то… А я в его — синих и холодных.

— Он тебе не отец, да? — без обиняков интересуюсь в лоб и даже не удивляюсь, когда искажённые ухмылкой губы, цедят сухое и вполне ожидаемое «да».

— Своего отца я не видел ни разу. Они с матерью ни дня вместе не прожили, а когда Ковалевский появился, мне уже семь стукнуло. Поздновато, чтобы я смог называть его папой, а он умиляться с чужого симпатичного карапуза. Хотя до нашего к нему переезда, он лицо держал: подарки дарил, на школьную линейку меня с матерью провожал, однажды вместо неё на родительское собрание заявился. В общем, старался до самой свадьбы, а как расписались, замечать меня перестал.

Ясно. И что тогда, семилетним мальчишкой, Славка переезду совсем не обрадовался, тоже понятно. На лице хорошо читается.

— Короче, у нас с ним как-то сразу не заладилось. А уж когда ты появился и вовсе шансов на сближение не осталось. Но ты не думай, — хлопает меня по плечу, что делать не слишком-то удобно, ведь брат намного ниже меня, и улыбается теперь открыто, дружелюбно. — На нас с тобой это никак не сказалось. Ты ведь не виноват, что твой отец не самый приятный человек. Да и не согласится с ним в этот раз даже мне трудно.

— Почему?

— Мы с тобой немного повздорили. Из-за ерунды, ничего существенного. Ты психанул, покурить пошёл, а когда спустя тридцать минут так и не вернулся, я переживать начал. Всю округу оббежал, а ни тебя, ни твоей собаки так и не нашёл.

Молчит, нервно отстукивая носком тяжёлого ботинка и вымученно вздохнув, признаётся:

— Не поругались бы мы, никуда бы ты не делся.

Возможно, но если перестать игнорировать собственные ощущения, придётся признать — ничего бы это не изменило. Разве что произошло бы позже и закончилось куда печальнее: Саша не наведалась бы в Танин гараж, а я сдох бы прямо на грязном полу, потому что просить о помощи было бы некого.

— Есть догадки, в какую передрягу я мог ввязаться? — задаю давно мучащий меня вопрос и отбрасываю бычок подальше, чтобы не мозолил глаза хозяйке. А брат молчит. Долго. Без всякого интереса наблюдая за метаниями Герды по семейному участку.

— Ни одной, — а когда отвечает, смотрит уже на меня. — Ты успешный человек, Глеб, и завистников у тебя хватает. Чёрт, да я сам иной раз завидую! Одна твоя тачка чего стоит… Но, что б так… На ум ни один претендент не приходит.

И мне. Потому киваю, возвращаю ему зажигалку, до сих пор зажатую в ладони, и, подозвав к себе собаку, цепляю её на поводок. Проветрился уже, но желание пройтись никуда не делось. Лишь увеличилось, проигнорировав болезненные укусы январского мороза.

Торопливо шагаю, оставляя позади небольшую беседку, одинокую теплицу, придавленную снежной шапкой, и, лишь дойдя до ворот, решаю свернуть. К гаражу, в котором без труда нахожу предмет Славкиной зависти.

Гелендваген. Огромный, по всем канонам автомобильной моды блестяще-черный.

— Твою мать, — ошалело моргаю, любуясь этим монстром и, недолго терзаясь сомнениями, сдаюсь — та же прогулка, разве что восторга от неё будет больше.

У Герды, пусть и не высунувшейся в окно, но с удовольствием уставившейся на мелькающие за ним пейзажи, и у меня — смеющегося в голос от осознания, что этот конь мой.