Глава 35

Саша

Он посреди зала стоит. Столько раз представляла себе, что он вновь переступит порог этого кафе, а стоило ощутить на себе задумчивый взгляд его глаз, и все слова из головы улетучились. Одно осталось:

— Приехал, — шепчу на выдохе, скорее для самой себя, ведь в реальность происходящего не верится даже сейчас, когда можно его коснуться — только руку протяни — и нервно пальцы заламываю, пряча их за спиной. А он кивает:

— Приехал.

Ни цветы, что явно принёс для меня, протянуть не пытается, ни взглядов моих любопытных родственников словно не чувствует вовсе. Просто смотрит. Просто молчит. А я за компанию. Потому что с чего этот разговор начинать ни он, ни я даже не знаем: у меня опыта мало, у него немногим больше. Разве что с самообладанием никаких проблем, ведь стоит окружающим звукам наконец пробиться сквозь эти стены, что выстроились вокруг нас, отрезая от внешнего мира, как Глеб растерянно моргает, ведёт головой, и немного смущённо улыбнувшись всё же вкладывает розы в мои непослушные пальцы.

— Я к открытию приехать хотел, но у меня колесо в дороге спустило. Надеюсь, ещё не все смели? Волков говорит, у вас здесь сегодня не протолкнуться, — обводит взглядом усовершенствованный зал, чуть дольше разглядывает поредевшие ряды покупателей, а когда я так и не нахожусь с ответом, ближе подходит.

— Прости, Саш, — ладошкой мою скулу очерчивает, глазами путь своих пальцев провожает. — Прости, что раньше не смог. Закрутился.

Закрутился… Так просто, словно он лишь на пару часов задержался. Словно я не гоняла по кругу горестные мысли о том, что вновь оказалась не к месту: ни о том думаю, ни о том переживаю, ни о тех страдаю, потеряв интерес к действительно важным вещам. Боже, да если бы не ребята, воодушевлённые грядущими переменами, и если б не Ванька, с утра нависший надо мной с чашкой крепкого кофе, я бы и открытие пропустила. Проспала, потому что воспоминания о Незнакомце ночью атакуют меня с новой силой: глаз сомкнуть не дают, согреться под тёплым пуховым одеялом шансов не оставляют. Вижу его лицо перед собой и тут же зябну от одиночества, до самого рассвета напрасно пытаясь прогнать его из своей головы…

Улыбаюсь слабо, вовремя заприметив маму, с явным любопытством поглядывающую на нас из-за широкого Ванькиного плеча, и, поудобнее перехватив обвязанные атласной лентой стебли, от его руки отстраняюсь. Чтобы вернуть себе способность говорить, чтобы избавить родню от ненужных домыслов — кто знает, может этот букет станет прощальным? Может быть, это последний раз, когда я попытаюсь его провести:

— Не страшно. Столько дел навалилось, — вру неумело, не в силах спрятать поглубже собственные терзания, а он усмехается горько. Верно истолковав мое нежелание стоять так близко, что от аромата его парфюма голова кругом идет, застывает, больше не порываясь вновь сократить дистанцию между нами, а пальцы прячет в карманы, наверняка тут же сжимая их в кулаки.

Я бы и сама свои сжала… Крепко, до побеления, и, отбросив в сторону самый красивый букет из всех, что когда-то получала, без устали колотила его по этой часто вздымающейся от волнения груди своими маленькими кулачками. За то, что уехал внезапно, за то, что вернулся, а в душе всё равно сумбур. Если б не эти цветы в руках, люди, чьи лица я завтра уже не вспомню, и полное непонимание того, что с нами будет дальше, колотила б без устали. А так переступаю с ноги на ногу, вздёргиваю подбородок, вовремя возвращая себе контроль над собственным разумом, и словно между делом главный вопрос задаю:

— Как сам? — пусть и не прямой, ведь вместо этой вежливой глупости стоило прокричать: как Марина? Прокричать и тут же зажать уши ладошками, ведь услышать в ответ «всё отлично» я до ужаса боюсь. Пусть и стою здесь, напротив него, пряча заалевшие щёки за нежными бутонами роз. Пусть в брошенной им на обочине машине в чуть приоткрытом окне то и дело мелькает нос его любопытного пса: ни блондинки с золотистыми кудрями, ни ажурного кулёчка, что по всем законам природы она должна трепетно прижимать к груди…

— Саш, — пусть Глеб вновь вторгается моё личное пространство и вновь касается меня подушечками пальцев. Разве что на этот раз касается лишь руки — невесомо, нежно, а как по мне, так и не пальцы это, а испепеляющие меня языки пламени. Стремятся от запястья вверх, до самого плеча обжигают кожу, очерчивают ключицы и плотным огненным кольцом спирают грудь. Не продохнуть теперь, тем более, когда на смену его рукам голос приходит:

— Саш, Марина на развод подала. Процесс не быстрый, но семьи у меня теперь нет, — вроде спокойный, а я до сих пор не дышу, готовая к любому удару. К любому, но только не к этому:

— Нужно было раньше тебе позвонить, но я не хочу так… Набегами. Мотаться из города в город, чтобы, наконец, сводить тебя в кино… Не хочу телефонных звонков, без которых в нашей с тобой ситуации не обойтись: ты здесь, а я по-прежнему за двести километров от тебя… Это не жизнь, Саш. Для меня не жизнь, — добавляет после секундной заминки, а я мгновенно бледнею от его слов. Потому что именно так и кладут конец. Конец истории, которая изначально началась с абсурда: избитый мужчина и сумасшедшая волонтёрша, сжимающая в руках черенок от лопаты…

Господи, и на что я рассчитывала? Все эти дни, когда и саму себя обмануть не могла — я ждала! Каждый день ждала, да только ждать, по сути, было нечего: сейчас уйдёт, и словно не было его никогда… Верно? Тогда почему не двигается к выходу? Зачем отвлекается от окна, в которое только что глазел, безжалостными фразами выбивая почву из-под моих ног, и улыбается так тепло, переключаясь на какую-то ерунду?

— Я Артура на вокзале перехватил. Он в ресторан возвращаться не собирается, решил и свою долю продать…

— Знаю, — киваю, теперь с трудом удерживая дрожащими пальцами толстые стебли роз, и до боли, что явно меркнет на фоне той агонии, что прямо сейчас на лоскутки разрывает душу, губу закусываю. А Глеб растерянно волосы на макушке приглаживает:

— В общем, я дела в порядок привёл. Знаю, не оправдание, но все эти дни я только и делал, что сидел за бумагами, чтобы Артуру было проще вливаться в процесс. Завтра с утра он вступит в новую должность, а я буду изредка мотаться к нему с проверками. Не знаю, что из этого выйдет, Саш, но попробовать стоит.

О чём это он? Мне бы спросить, а я до того растеряна, что и понять не могу, отчего он теперь с такой надеждой на меня глядит:

— Согласна? — интересуется и словно дышать перестаёт. В голосе надежда, во взгляде странное нетерпение… Оно не исчезает даже тогда, когда я удивлённо приподнимаю бровь, всерьёз заблудившись в нашем скомканном разговоре:

— На что?

— Попытаться. По-человечески, с чистого листа. Буду тебя до дома провожать, у подъезда караулить, возможно, даже на чай с пряниками напрошусь. Времени у меня теперь вагон, можешь отказывать сколько влезет: квартиру сдал, вещи в багажнике, собака со мной, память вернулась. Чёрт, я даже о себе рассказать смогу, — он смеётся нервно, а до меня только сейчас доходить начинает…

— Ты что же, переехать решил? — округляю глаза, едва не выронив на пол его подарок, а он ловко подхватывает неподъёмные розы и сам удивлённо на меня таращится:

— А что остаётся? У тебя приют, четыре кошки, да и это кафе ты теперь ни за что не бросишь, — улыбается, вновь пробежавшись глазами по зазевавшимся в очереди покупателям, и, мгновенно стерев с лица веселье, прямо в мои глаза бросает, — а я без тебя уже не смогу. Не теперь, когда моё прошлое меня больше не держит. Мне ты нужна, Саш. Так с нашей первой встречи повелось.

Господи… Задыхаюсь, всё глубже и глубже падая в эту бездну, что зовётся его глазами, и, ощутив горячее дыхание на своей щеке, окончательно убеждаюсь — не врёт. Не врёт, когда, застыв в одном шаге от меня, берёт моё пунцовое лицо в свои горячие ладони, и так знакомо уткнувшись своим лбом в мой, веки прикрывает:

— Я, Сашка, влюбился. По уши.

— А я думала, ты не вернёшься уже, — шепчу, застигнутая врасплох его нежностью и, сама изо всех сил мну в пальцах свободной руки тонкую ткань его дизайнерского пальто. Чтобы не исчез вновь. Чтобы не оттолкнул, опять позволяя мне усомниться в своих словах. В словах, что с трудом проникают в разум, но так прочно выжигаются на подкорке, что ни одна амнезия их уже не сотрёт:

— Да разве я мог? Я ведь только о тебе и думаю. С того самого дня, как ты на меня с лопатой бросилась, — не сотрёт, потому что они и на сердце глубокой печатью ложатся. На моё, в безумном ритме забившееся под рёбрами, вновь возвращаясь к жизни; на его, прямо сейчас скачущее под моей ладошкой. Опомнившись, отступаю назад, запоздало устыдившись собственной несдержанности, а он выдыхает шумно:

— Так что, согласна? — словно теперь я отказаться смогу.

— Да, — киваю, с трудом выдерживая пытливый взор маминых глаз, приклеившийся к нашей странной паре, и, наконец, уложив цветы на прилавок, выдаю растерянно:

— Только у меня Ванька гостит…

— А у меня печать в паспорте. Как считаешь, трёх месяцев ему хватит, чтобы от тебя съехать? Я ведь не вру: сначала, значит, по всем правилам. Как положено, Саш, — блестит озорным огоньком, полыхнувшим во взгляде, и широко улыбнувшись, руку протягивает. — Я Глеб. Глеб Ковалевский.

— Саша, — киваю, теперь сама в голос рассмеявшись от того, как глупо мы смотримся сейчас, и, уложив свои пальцы в его ладонь, позволяю себя к груди прижать. Крепко и на этот раз навсегда.