Глава 9

Саша

На календаре двадцатое декабря, а за окном начался апокалипсис, ведь погода словно взбесилась и, порадовав горожан неожиданным потеплением, вывалила на город очередную увесистую порцию снежной ваты. А в моей гостиной вот уже четвёртые сутки подряд приходит в себя незнакомец… Заметно окрепший, но до сих пор немного пугающий.

— У твоего брата ужасный вкус, — даже забавная белая футболка с улыбающимся смайликом на груди не спасает ситуацию.

Наверное, всё дело в том, что улыбается этот смайлик только свисая со спинки кресла. А стоит моему новому знакомому натянуть его на свой могучий торс, тут же становится до уродливого серьёзным.

— Боже, Ванька её на втором курсе носил. Она на нём едва ли не до колен болталась. Кофе будешь?

Мужчина кивает, подхватывает на руки задремавшую Зефирку и садится на стул, а я достаю с полки вторую кружку.

Ну что сказать? Мы вроде как неплохо ладим. Секретами, конечно, не делимся (ведь я человек скрытный, а он ничего о себе не знает), но парой сотен слов за сутки обязательно перекидываемся. О ерунде говорим и терпеливо ждём, когда же его разум уже включится в работу: проснётся после затяжной спячки, отроет в своих глубинах важную информацию и, наконец, выдаст хоть что-то о его прошлой жизни. Пока безрезультатно.

— Как спалось, Семён? — я опускаю перед незнакомцем дымящуюся кружку и внимательно слежу за его реакцией. Ну вот, как обычно, ни один мускул на мужском лице не дрогнул! Только губы растянулись в кривой усмешке, а пересечённая затягивающейся раной бровь насмешливо изогнулась.

— Спалось отлично, а я, слава богу, никакой не Семён.

— Чем это тебе Семён не угодил?

Он как-то неопределённо ведёт плечами, а я тяжело вздыхаю, ведь за эти дни уже кучу имён перебрать успела. Кажется, никого не упустила, а всё без толку. Нет, есть, конечно, одно, но я до сих пор боюсь его примерять на своего квартиранта. Вдруг сядет как влитое? А ещё одного Миши, пусть и не Васнецова, моя нервная система точно не выдержит.

— Ладно, с завтрашнего дня начнём перебирать восточные. Вдруг ты какой-нибудь Арам или Давид?

— Главное, чтоб не Акакий или Прокопий, — мужчина ухмыляется, пряча слабую улыбку за поднесённой ко рту чашкой, а я подпираю щёку кулачком — хорошо мне.

Вот сидит человек израненный, потерянный, думает это я его спасаю, а на деле… Плакать он мне не даёт. Бродит по моей квартире и даже не подозревает, что своей задумчивой мятой физиономией отвлекает меня от грустных мыслей.

Миша ведь сгинул, словно и не было его никогда: ни поцелуев его, ни рук на моём обнажённом теле, ни мятых простыней, навсегда потерявших его запах после убойной дозы кондиционера. Только халат и остался, как напоминание, что, поддавшись собственному безумию, я чуть добровольно не согласилась на роль карманной собачки: захотел — поманил, надоело — бросил.

Наверное, пока я здесь нянчусь со своим болезным, упорно отгоняя подальше назойливые воспоминания, мой самый страшный кошмар налаживает отношения с Кариной… Она, конечно, и бровью не повела, когда мы с моим безымянным соседом заявились в её клинику, но моё зашедшееся в безутешном вое сердце испуганно пропустило удар — знает она. И о том, что было у меня с её бывшим мужем, и о том, чего уже никогда не будет.

Засматриваюсь на снимок Тото, висящий в беленной рамке аккурат по центру стены, и так глубоко погружаюсь в болезненные воспоминания о любимом мужчине, что не сразу ощущаю блуждающий по моему лицу задумчивый взгляд карих глаз. А они карие. Пусть белки до сих пор красные, но стоило отёкам немного сойти, как я без труда определила их оттенок — горячий шоколад. И волосы у него чёрные как смоль, так что может и впрямь пора обратиться к Востоку?

— Чего? — зажимаю губами чайную ложку, которой вот уже пару минут мешала давно растворившийся в кофе сахар, и удивлённо на мистера Икс смотрю. А он плечами пожимает:

— Ничего, спросить хотел.

— Так спрашивай.

Только, пожалуйста, не о мужчинах. Стыдно же — четыре дня сосуществуем рядом, а мне ни одного звоночка от кавалеров не поступало. Как бабка-кошатница, ей-богу!

— Что это за собаки?

Фух, пронесло! Даже и не заметила, что от волнения задержала дыхание! Теперь с облегчением выдыхаю, одновременно с собеседником глянув на десяток хаотично развешанных над столом снимков, и, горделиво задрав свой нос, произношу:

— Моя личная доска почёта. Их я смогла пристроить в семьи. Правда, не всех с первого раза, но сейчас, — переплёвываю через плечо, тут же постучав кулачком по столешнице, — с ними всё хорошо.

Только Тотошке не повезло, но последние годы его жизни по всем собачьим меркам были прекрасны.

— Этих тоже скоро раздашь?

— Надеюсь, — слежу за тем, как его большая ладонь зарывается в пушистую белую шерсть, и невольно улыбаюсь. — Ты ей нравишься. Она редко так спокойно сидит на руках. Даже у меня.

Васнецова так вообще избегала. Чувствовала, наверное, что ему не до этого: сюда он приходил вовсе не за разговорами о тяжёлой судьбе бездомных животных…

— Ладно, мне на работу пора, — горе-бизнесмен как-никак! — Про лекарства не забудь и синяки мазью намажь. А вечером меня рано не жди, я с Таней за город поеду. Говорят на трассе уже несколько дней пёс ошивается.

— И вы его забрать решили?

— Ну да, пропадёт же! — смеюсь над тем, как его челюсть медленно ползёт вниз, и, наспех проглотив бутерброд, вытираю руки о полотенце.

Это нормально. Вполне закономерная реакция на наш с Пермяковой альтруизм. Пока люди вздыхают, лайкая грустные посты об очередной потеряшке, мы дело делаем. И, хочется верить, полезное.

— Саш! — слышу уже в дверях кухни и оборачиваюсь к незнакомцу, смущённо почёсывающему затылок. — А с вами можно?

— Куда?

— Собаку спасать… А то я в четырёх стенах скоро свихнусь.

Вот дела! Рука огромная, мощная, забита татуировкой; безразмерная футболка далёкой Ванькиной юности едва ли по швам не трещит; поношенные спортивки плотно обтягивают крепкие мужские бёдра, а на лице синяков пять не меньше… В общем, бандитско-дурацкий вид, а он в волонтёры податься решил! До того огорошил меня своей просьбой, что я дольше положенного пялюсь на его разукрашенный бицепс!

— Как с нами? — ещё и переспрашиваю, как дурочка, зачем-то кивая на его незатейливый «рукав».

— За компанию. Трасса же, а темнеет рано. Вдруг помощь моя пригодится.

Логично. Только кивнуть я не успеваю, ведь он растягивает губы в улыбке, укладывает довольную кошачью морду на своё крепкое плечо, и, всё так же поглаживая Зефирку, выдаёт:

— Смешная ты, Саш. Когда домой к себе пустила, даже глазом не моргнула, а как с собой на дело взять, так слишком татуированный.

И то правда! Чего это я? Отступаю в коридор, пятясь спиной по направлению к спальне, и пока не успела передумать, соглашаюсь:

— В шесть у подъезда, ключи на гвоздике. Только шапку пониже натяни, а то у нас в доме старики мнительные в это время своих собак выгуливают. Потом пустят слух, что я к себе домой бандюгана пустила.

— Так я разве похож? — Зефирку целует во влажный нос, а указательным пальцем свободной руки тычет на скуксившийся смайлик на груди.

Ни капельки!

— Ещё как! — и дверь в спальню закрываю, по привычке подпирая шваброй. Одеваться пора, рабочий день вот-вот начнётся.

Незнакомец

Она мне трусы купила. Три пары простых серых боксеров с оранжевой надписью на резинке. Пять пар носков, ну знаете, тех, что при желании можно натянуть до середины икры. Зубную щётку, крем для бритья, кучу лекарств, блок сигарет и упаковку спичек — в общем, снабдила всем необходимым. Не знаю, заботился ли прежде обо мне кто-то так, как это делает Саша, но чувство благодарности, с каждой минутой всё больше и больше разрастающееся в груди, даже сейчас не выразить никакими словами.

Ангел, по-другому и не скажешь… Может быть, зря я себя так рано в бандиты записал? Ведь тогда вряд ли судьба свела бы меня с этой женщиной: волосы тёмно-каштановые, глаза цвета дорогого хорошо выдержанного коньяка и обязательная улыбка на губах — добрая, располагающая. Она носится со мной, как с ребёнком, и всякий раз, когда на её вопрос о проблесках памяти я отрицательно качаю головой, расстроено хмурится… В общем, спасать безымянного пса я поэтому и вызвался — стыдно уже на её шеи сидеть. Так хоть в чём-то пригожусь.

Из подъезда я выхожу даже раньше — без пяти шесть. Как и пророчила моя благодетельница, вдоль обнесённых невысоким забором сугробов уже неспешно прогуливается пенсионер, и стоит мне замереть истуканом на скользком крыльце, его огромный чёрный лабрадор тут же изо всех сил тащит ко мне своего хозяина. Похоже, покусать чужака решил… Нет, обнюхивать принялся. Животина тычется носом в мои ботинки, а мужчина украдкой поглядывает на моё скрытое полумраком лицо. Всё же не зря я шапку пониже натянул.

Словно наступил голыми ступнями на рассыпанные по снегу иголки, переминаюсь с ноги на ногу, молясь про себя, чтобы эти двое поскорее ушли, и всё на дорогу поглядываю в поисках Сашиной таратайки. И не в старике тут дело, а в этой дурацкой оранжевой куртке…

Не зря мне её брат не понравился, ведь его обноски едва налазят на моё натренированное тело, отчего выгляжу я до смешного глупо — огромный мужик, а джинсы обтянули бёдра, как вторая кожа, хоть прямо сейчас в балет иди! Впрочем, кто знает, может у меня самого со вкусом беда? За эти дни ни одной картинки перед взором не мелькнуло — не человек, а нерешаемая загадка!

— Ну что, готов? — отскакиваю от надоедливого лабрадора и с облегчением выдыхаю, ведь уха уже касается знакомый голос, льющийся из приоткрытого водительского окна. — Прыгай, ковбой, поедем мир спасать.

Дважды просить меня не приходится: обхожу отечественную колымагу, только сейчас замечая, что место рядом с Сашей уже занято какой-то девушкой, и немного повозившись с заедающей ручкой, наконец, устраиваюсь сзади.

Итак, это Таня, да? Приятная дамочка с выбивающимися из-под шапки шоколадными кудряшками и хорошо читаемой настороженностью во взгляде. Пока её подруга неторопливо выруливает со двора, она разворачивается ко мне вполоборота и, внимательно рассмотрев, слабо улыбается:

— Неплохо выглядишь. Как голова?

— Лучше, — разматываю шарф, бросая его на сиденье, и расстёгиваю тесный пуховик. Чёрт, извиниться бы нужно…

— Ты за гараж прости. Сам не знаю, как там очутился…

— Да брось, брать там всё равно нечего. А замок давно нужно было сменить. Саш, ну и нарядила ты своего найдёныша! У Брагина что вещей поприличней не нашлось?

— А мне особого выбора не оставили, что у родителей нашла, то и притащила, — Саша смеётся, а её подруга насмешливо прыскает:

— Вот парочка — один гаражи вскрывает, другая родню обнесла!

Ну, что сказать? Дурной пример заразителен, так что остаётся лишь скрестить пальцы наудачу, ведь если окажется, что я полоумный маньяк, утягивать Сашу на эту тёмную сторону я желанием не горю.

Лениво приподнимаю уголки губ, отворачиваясь к окну, и без всякого энтузиазма слежу за мелькающими за стеклом пейзажами. Чёрт, не альтруист я. Сейчас бы на вверенный в моё пользование диван: уткнуться глазами в потолок и копаться, копаться в пустой голове, пока виски не начнут ныть… А как заноют, копаться уже с удвоенной силой, ведь если мозг не готов к сотрудничеству на добровольных началах, я готов взять его измором. Замучился. Как двухметровый младенец, разве что без памперсов и ложку сам держу — ни прошлого нет, ни планов на будущее, одно настоящее, где каждая мелочь в новинку.

Впервые вижу и эту заправку, что Саша резво оставляет позади, и эти деревья, непроницаемой стеной выстроившиеся по обе стороны дороги, и этот небольшой мост, что мы минуем буквально за десять секунд. Словно я безвылазно в городе сидел, где-то в наглухо запертом бункере, ведь всякий раз глянув в окно из Сашиной гостиной, чувствую одно — я турист, ничего мне здесь не знакомо.

— Эй, ты прежде чем-то подобным занимался?

И даже на такой простой вопрос ответить не могу. Хорошо что Таня вовремя хлопает себя ладошкой по лбу, бурча себе под нос что-то нечленораздельное, и устроив локоток на спинке своего кресла, продолжает уже без прежнего напряжения:

— Ладно, дружок, проведу небольшой инструктаж. Увидишь собаку сразу к ней не иди, — словно я собирался! — Сначала подкормить её нужно, она в руки просто так не даётся. Никаких резких движений, криков, и упаси тебя бог, не вздумай показывать страх. Собака всё-таки непростая.

Что?

— Стаффордширский терьер, — не отрываясь от снежного полотна, расстилающегося впереди, огорошивает меня Саша, даже не подозревая, что прямо сейчас мои мечты о её диване начинают казаться несбыточными. — Её дня три назад впервые заметили. Сидит на одном месте, гоняется за тёмными автомобилями. Бросили, похоже. Пристроить не смогли, вывезли в лес, а она, наивная, ждёт, когда же за ней вернутся.

— А может просто с машины выпрыгнула. Тут же федеральная трасса, — вставляет свои пять копеек моя новая знакомая, почёсывая макушку через плотную вязку спортивной шапки. — Ну, мало ли: хозяин по нужде вышел, а пёс на волю сиганул. Такое бывает нередко.

Отлично. Я до сих пор кручу в голове лишь одно слово, пугающее меня до чёртиков, а эти дамочки сочувственно вздыхают, сопереживая неизвестной им псине. Да какой псине?! Машине для убийств, это же чёртов амстафф!!! От одной мысли о предстоящей встрече мне становится дурно…

— Боишься, что ли? — а эта девушка, минут десять назад в пух и прах раскритиковавшая мой жалкий вид, ещё и посмеивается. Губы, обведённые красной помадой, растягивает, обнажая белые зубы, и, насмешливо хлопнув ресницами, пихает локтем водителя. — Ну и помощничка ты нам подогнала! Боюсь, как бы нам его спасать ни пришлось…

Отлично. Опростоволосился, верно?

— Таня! — вон, даже Саша смеётся. Давится смехом, поглядывая на меня через зеркало заднего вида, и беззлобно хлопает подругу по плечу. — Чего бояться-то? Это всего лишь собака.

Действительно. Подумаешь, стафф. Наверняка культурный, воспитанный, сытый… Увидит нас, радостно вильнёт хвостом, и низко раскланявшись, прыгнет в багажник! Делов-то!

— И всем известно, что при должном обучении стаффы миролюбивы, ведь так? — она на меня смотрит, а я впервые за эти дни с её братом солидарен — сдурела совсем. Сначала меня подобрала, в квартиру пустила, шкаф его ограбила, теперь ещё и настоящего хищника пригреет… Целых две бомбы замедленно действия на сорока двух квадратах жилой площади для здорового человека перебор…

Хотя, на её вопрос всё равно киваю, мол, правда. Может, прямо сейчас ей долг и верну, ведь автомобиль медленно тормозит, а девушки уже натягивают на ладошки тёплые варежки. Правда, Таня немного медлит и, дождавшись, когда её подруга склонится над багажником, шепчет мне в самое ухо:

— А если переживаешь, можешь в машине отсидеться. Только двери заблокируй, а то когда он нас доест, наверняка за тобой охоту начнёт, — я глаза закатываю, а она хохочет во весь голос.

Саша

Собаку мы замечаем сразу. Среди белых сугробов, подсвеченных фонарями и фарами мчащихся мимо машин, тёмный клубок, припорошённый мягкими снежинками, сразу бросается в глаза. А сердце тут же сжимается от боли. Иначе никак. Пёс, приспособившийся дремать под скрип автомобильных шин, тут же вскидывает грустную морду, с надеждой взирая на нашу с Пермяковой парочку: у меня в руках пакет с колбасой, у неё старенькая, зато вместительная, переноска… А главного нет — не по нам тосковал этот верный друг.

— Ну что там? Долго твой Тимуровец курить будет?

Я пожимаю плечами, пряча неуместную улыбку, под воротом куртки, а Таня уже нетерпеливо отплясывает на дороге:

— Говорила же, испугался! Какой нам от него прок? Спаситель хренов! Наверно, всю пачку уже скурил, пока с духом собирается!

Чего ворчать-то? Сама сказала ему не соваться, чтоб по неопытности, животное не спугнул, а теперь жалуется! Зло пар из ноздрей выпускает, от нервов уже в пятый раз поправляет шапку…

— Не ворчи. Он всегда курит медленно, — я бы сказала задумчиво. Затягивается, а потом долго, едва ли не с полминуты держит дым, не позволяя ему покинуть лёгкие. — Да и чего нас спасать? Давай уже поближе подберёмся.

Собака ведь, похоже, не против. Ни рыка, ни лая, ни попыток сбежать… Видать, замёрзла совсем. На улице минус пятнадцать, а у неё и подшёрстка подходящего нет. Вот и скажите теперь, разве человек не самый опасный в мире зверь? Приручил, вырастил и бросил на верную погибель!

Запускаю пальцы в пакет, доставая кусок побольше, и, наплевав на курящего у машины незнакомца, на ворчливую Таньку, на водителей, нарушающих скоростной режим, неторопливо вперёд шагаю. Шаг, два, три… Снег под подошвой хрустит, а измученная ожиданием собака, наконец-то, встаёт с завалинки.

— Тань, у неё лапа, похоже, перебита! — ведь она опасливо от меня пятится, а на снегу пятна красные…

— Вот тебе и раз! Обморозила, может?

— Или под колёса угодила? — играем в угадайку, теперь вдвоём подбираясь к бедолаге, да только расстояние между нами ни в какую сокращаться не хочет. — Нет, не дастся. Вера же мне говорила, к людям она не идёт. Иначе кто-то из наших давно бы уже к себе забрал.

Мы тормозим. Танька хмуро губу закусывает, а я разреветься хочу. Ведь наперёд знаем — ещё шаг сделаем, убежит, если вообще обороняться не бросится. А если не сделаем — умрёт, не выдержав обещанных заморозков. Господи, замкнутый круг какой-то… От бессилия даже пакет с колбасой на снег валится, рассыпая по холодной земле скудный ужин для этой несчастной. Может и к лучшему, из рук всё равно не возьмёт.

— Зря приехали.

Не первый год в этом деле. Бывали случаи, когда приходилось неделями доверие зарабатывать: кормить ежедневно, перед глазами мелькать, радоваться, когда пёс, наконец, шёл на контакт… а потом начинать сначала, когда спустя день или два на передержке, найдёныш вновь убегал в знакомые ему места. Беда лишь в том, что в случае с этой несчастной время — непозволительная роскошь.

Ну всё, я носом шмыгаю. Варежкой тру холодные щеки, стирая слёзы бессилия, уже капнувшие из глаз, и на притихшую Пермякову смотрю. Она тоже сникла, но хотя бы держится.

— Господи, жалко её! Нужно было снотворное взять…

— Так ведь еду не берёт!

Как не подступись, мы обречены на провал. Только и можем, что наблюдать, молясь, чтобы она к себе подпустила… Долго наблюдать, запоминая каждое пятнышко на замершем теле неспасенного нами питомца…

— Вы чего там замерли? — даже на окрик моего квартиранта не реагируем, ведь обе не знаем, что и сказать. Что не судьба ему сегодня вступить в ряды волонтёров? — Подойти — то уже можно? А то я замёрз у тачки топтаться!

Бессмысленно. Только он и не думает ждать моего одобрения, уже похрустывая позёмкой. Останавливается рядом с нами, не сразу находя взором огромного обессиленного терьера, а когда видит, бледнеет, больше не сводя глаз с воззрившегося на него пса. Правда боится? Вон и пальцы в кулаки сжал и челюсти от напряжения стиснул… Словно самого страшного в мире монстра увидел. Или…

— Чёрт! — Таня визжит, пугая меня не на шутку искажённой от ужаса физиономией, и хватает меня за рукав, заваливая в сугроб. А я всё равно вижу: как этот самый пёс, что ещё секунду назад стоял памятником собачьей преданности, бежит со всех своих мощных лап прямо к моему незнакомцу! Как на землю его опрокидывает, и вот-вот вцепится в горло. Ведь вцепится, да? Вон как запрыгнул сверху, уже и к лицу пасть приблизил… Жмурюсь, до ярких вспышек, разбавляющих черноту перед глазами, до тошноты подступающей к горлу леденея от осознания, что прямо сейчас свершится страшное, и всё слушаю, слушаю… А криков нет.

— Герда, — лишь радостный мужской шёпот и собачий скулёж.