ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОЕЙ БАРЫШНЯ ПОПОВИЧ ПОЧТИ ТЕРЯЕТ РЕПУТАЦИЮ, НО СЕЕТ СЕМЕНА СУФР…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОЕЙ БАРЫШНЯ ПОПОВИЧ ПОЧТИ ТЕРЯЕТ РЕПУТАЦИЮ, НО СЕЕТ СЕМЕНА СУФРАЖИЗМА В ДУШИ УЕЗДНЫХ ЖЕНОНЕНАВИСТНИКОВ, НИ НА МИНУТУ НЕ ПРЕРЫВАЯ ПРИ ЭТОМ ДОЗНАНИЯ

«Карта Метла предупреждает о конфликте или ссоре, нарушении договоренности. Возможно нервное перенапряжение, душевное неcпокойствие. Карта говорит о неспособности конструктивно выражать свое недовольство. Карта Метла также может означать тяжелый камень на душе».

   Таро Марии Ленорман. «Руководство для гадания и предсказания судьбы»

Если бы за воспитание Гришеньки Волкова взялись не хладнокровные бриты, а, к примеру, швабы, назвали бы его вундеркиндом, очень уж Γрегори с младенчества был одарен. Когда доставили его, безродного берендийского сироту, в туманную островную столицу, ему впору было пешком под стол ходить. Доставили люди непростые, а уж тот, кто за него хлопотал,так и вовсе сложносочиненный. Повезло Гриньке, что этот последний его в сиротском приюте заприметил, да ресурс его рассмотрел. Покровитель, вот кто. Покровитель велел за границами учиться, всю заграничную премудрость на ус наматывать, чтоб после родимой отчизне пользу приносить. А для того сначала определили Григория в бритскую школу для мальчиков. С мальчиками было скучно даже после того как юный мистер Волкав (они именно так его фамилию коверкали, через «а») освоил их язык. Мальчики тосковали по дому и родителям, дрались, наушничали, с кем–то против кого–то дружили. Он тоже дрался. В стайке полуголодных зверят, даже будущих джентельменов,иначе никак. Ему, самому младшему из них, приходилось поначалу несладко. Дрался лихо, отчаянно, до крови и выбитых зубов,и стоически сносил наказания строгих учителей. Классный наставник мистер Смит отмечал в личном деле Волкова его истинно берендийское безрассудство и звериную ярость. Последнее было скорее комплиментом. Островная империя в своих мужчинах и воинах это качество приветствовала.

Учеба давалась Гришке легко, он буквально глотал книги из школьной библиотеки, перескочил через класс, записался на дополнительные и вовсе необязательные занятия шахматами, освоил игру на скрипке, а также приличные джентльмену греблю, верховую езду и бокс, cдал экстерном программу за два года. Друзей у него не было, хотя дотошный мистер Смит исписал именами в его личном деле несколько страниц, сам Волков этих поименованных недорослей друзьями не считал. Драться он давно перестал, научился заключать временные необременительные союзы, отыскивать у прочих слабину и болезненные точки,использовать их на пользу себе. Класс был уже выпускной, за соседними с тринадцатилетним Γришкой партами сидели не мальчишки, а совсем взрослые джентельмены, познавшие ежедневное бритье и радости попоек,их мучало похмелье, желудочное несварение и мысли о карточных долгах. В этом окружении Волков уяснил простую и общую для всех слабину, каждому человеку требовалось одобрение, и чем сложнее его было получить, тем более желанным оно становилось. И тогда он почувствовал свою безупречность. Григорию Волкову мнение других было безразлично, он никого не любил, никого не уважал и был оттого нечеловечески, волшебно свободен. В тринадцать он был уже истинный брит – внешне холодный, чопорный, закрытый, скупой на выражение эмоций. Его похвала ценилась старшими товарищами на вес золота. Выпускникам позволили обучаться стрельбе, вечерами Григорий пропадал в тире, его планы требовали достичь и в этом искуcстве совершенства.

После экзаменов Волков подал документы в полицейскую школу при главном столичном управлении. Деньги и связи покровителя здесь уже ничего не решали, пришлось пройти жесткий отбор, сопеpничая с сотнями желающих. Личная беседа, спарринг, стрельба, ориентирование на местности, знание диалектов, механика, оружейное дело, верховая езда, опять беседа. Против Гришки играла юность, просто отказать из-за этого ему не могли, нижний возрастной порог в уставных документах указан не был, но всячески старались выбить его из состязания. Скотленд Ярд желал видеть в своих рядах бравых парней. Малышам здесь не меcто. Хватит и того, что подчиняясь указу ее величества о необходимости набора «матрон» для «защиты женщин и детей», к полицейской работе допустили слабый пол.

Григорий победил, не всегда честно, но ведь цель оправдывает средства. Его зачислили, а после окончания рекомендовали для поступления на юридический факультет университета. Разумеется, и эту новую задачу он исполнил безупречно. Исполнил и вернулся на службу в Скотленд Ярд, кирпичик за кирпичиком укладывая в заграничную свою и нисколько неинтересную карьеру.

В один прекрасный (на самом деле слякотный и промозглый, но не суть) день на имя мистера Грегори Волкав доставили желтоватый казенный конверт густо оклеенный гербовыми марками, там лежали документы на присвоение Григорию Ильичу Волкову чина коллежского асессора, копия приказа о назначении за подписью обер-полицмейстера и записка от покровителя. Отчизна ждала своего сына, а покровитель предупреждал, чтоб Гриня дипломами на родине попусту не размахивал, зависти не множил, а также советовал разжиться где-нибудь бумаженцией для подтверждения знания им берендийского наречия.

Грегори попрощался со своею красавицей Мери, нынешней пассией, вытер слезы с бледных ее щечек, наврал, что будет писать,и сел на пароход. Задача ему предстояла нерядовая. Он умел все – распутывать преступления и заводить нужные знакомства, отдавать приказы и подчиняться, драться и музицировать, нравиться дамам и расставаться с ними, когда нужда отпадала, плести сети интриг, стараясь не запутаться в чужих. Только вот пока не умел делать этого в загадочной своей почти совсем позабытой Берендии.

Новый опыт я всегда ценила безмерно, но от того, что впервые оказалась в приказной клетке, очень расстроилась . Клеть занимала половину присутственной залы, и в ней, кроме меня, заперли уйму народа : пьяного в усмерть купчика с расквашенным носом, нервного студента в очках, веселую девицу средних лет, она правда сейчас была грустной, седовласого господина с бакенбардами,тетку в тулупе и пестром платке. Нас было шестеро, нары одни, на них сидел купец, прочие сидельцы жались к прутьям клетки. Причину я поняла не сразу. Как только отпустил холод, нога зашлась нестерпимой болью.

Конвоиры разговоров не разговаривали, бросив меня под арест, позвенели ключами да и ушли с богом. Я дохромала к нарам и присела на краешек.

– Девка? - удивился купец, по его подбородку текла кроваво-сопливая юшка.

– И чего? - удивилась я в ответ, от боли хотелось выть.

– Буйный он, барышня, – пискнула девица.

Буйный топнул и зарычал, она испуганно вжалась в угол.

– Дамы и господа, - сообщила я устало, - сидеть нам здесь с вами до утра, до присутственного времени, когда господам чиновникам придется допросами заняться. Давайте…

Лапища соседа хлопнула по доскам там, где я только что сидела. Купчина поднялся, шагнул, расставив по медвежьи руки. Коронным своим броском через бедро я решила его не баловать, много чести, пнула под колено здоровой ногой,туша рухнула на пол и немедленно захрапела, девица радостно взвизгнула и захлопала в ладоши. Прочие сидельцы аплодисменты поддержали.

– Что–то мне нехорошо, - пожаловалась я публике, стянула с плеч шубу, постелила на нары и легла поверх, моментально провалившись в сон.

Сон был пречудесный. Шеф,то есть Семен, нес меня на руках, и пахло от него замечательно, правда непривычно, но на то он и сон. Я грела кончик носа о его шею и тихонько мурчала:

– Мне столько нужно тебе рассказать… Только ты хвали, у меня от того крылья за спиной вырастают. Скажи, молодец, Гелюшка…

– У вас лихорадка, - сказал шеф непривычным голосом.

– Сызнова на «вы»? - пробормотала я. - Сил уже никаких нет притворяться.

Тело мое невесомо парило меж мельтешащих спиралей, опустилось спиною на что–то, я свернулась калачиком, положив под щеку сомкнутые ладони.

– Почивайте, Εвангелина Ρомановна, отдохните.

Проснулась я от боя часов, два, четыре, восемь ударов, открыла глаза. Потолок давно следовало побелить. Нога болела, но не критично. Я неслышно зевнула, повернула голову. Просторный кабинет : стол, обитый по верху зеленым казенным сукном, окно с плюшевыми занавесками, вытертый ковер, два кресла для посетителей, в третьем, у стола, сидел по-хозяйски господин Волков, погруженный в чтение бумаг. За окном серел утренний сумрак, настольная лампа, напротив, уютно зеленела. Диванчик, на который меня давеча перенесли, стоял в закутке у окна, мне было видно строгий профиль Григория Ильича. Как же я его за коммивояжера приняла? Не похож ведь ни разу. А на кого похож? Длинный узкий нос с четкими ноздрями, густые брови с изломом от переносья,излишне пухлый рот, каштановые кудри. Ну, Геля, неужто не припомнила? Замени мысленно строгий галстук шелковым платком,и получится у тебя портрет аглицкого поэта Чарльза Гордона, властителя дум огромного числа берендийских барышень от мала до велика. Тот самый, с глянцевой открытки, надписанной витиеватой позолотой : «Он знал искусство покорить сердца надменной маской хладного лица».

Я тихонько хмыкнула, причины моей ошибки стала яснее ясного. Лорд Гордон не только по поэтической части известность у нас приобрел, он еще и в модах образец, в тех, которым коммивояжеры столь привержены.

– Не притворяйтесь, - велел холодно Волков, откладывая бумаги, – нужды в том нет, я заметил, что вы проснулись .

– Доброго утречка, - прикрыла я ладошкой зевок и села, отбрасывая мохнатый верблюжий плед.

Подошвы стукнулись об пол, pаспухшая нога походила на колоду, голенище валенка буквально распирало. К лекарю надобно, само не пойдет. Вторая же нога была неприлично босой, да еще с дыркой напротив большого пальца. Вот ведь позорище. И это даже без учета ночных моих сопений в интимные части шеи постороннего мужчины. «Хвали меня, крылья вырастают!» Дура! Я пошевелила пальцем.

– Приношу извинения, барышня Попович, за излишнюю ретивость моих подчиненных. Им было приказано для беседы вас доставить, а вовсе не под арест.

Переведя взгляд на чиновника, я приподняла брови, он представился:

– Григорий Ильич Волков, коллежский асессор первого жандармского управления, уездный пристав города Крыжовень.

Асессор? За какие такие заслуги? Годков ему чуть за двадцать, юнец желторотый. Образование нужное имеется? Захотелось ответить, что я на класс выше,и что пристав он только в cвоих мечтах,ибо приказом не назначен. Но я ребяческий порыв подавила:

– Что ж вы, ваше благородие, при эдаких регалиях невинных девиц колотите?

Он посмотрел на дырявый чулок, поморщился.

– С эти разберемся. А пока, Евангелина Романовна,извольте на несколько моих вопросов ответить. – Волков потянулся к чернильному прибору. - С какой целью вы посещали накануне казенную приказную квартиру?

– Кушать хочется, - нагло улыбнулась я, - и места уединения посетить. А на вопросы отвечать, нет, ни малейшего желания не ощущаю. Вы, господин пристав, меня покалечили, репутацию девичью порушили случайным арестом и воображаете, что это вам с рук сойдет?

– Во-первых, - вернул улыбку Григорий Ильич, - ваша, как вы изволили заметить, девичья репутация, барышня Попович, была разрушена невосстановимо еще до ареста. Извозчик Кузьма Блинов показал под запись, что водит-де его пассажирка дружбу с ворами, черным колдовством интересуется, и что самолично Кузьма видел, как означенная девица веревку с «висельного дерева» снимала, чтоб после к запpещенным обрядам ее применить. Веревку, к слову, в кармане вашей шубы обнаружили.

– Законопослушный какой, этот ваш Блинов, - восхитилась я. - Рассмотрел и сразу в приказ отправился докладывать? А во-вторых?

– Простите?

– Вы сказали, во-первых, значит существует и продолжение.

– Во-вторых, Евангелина Романовна, девицы вашей древнейшей профессии репутации не имеют.

– Это оскорбительно!

– Соглашусь, барышня газетный репортер – оскорбление основ берендийской нравственности.

Испытанное облегчение я скрыла, собеседник вовсе не ту «древнейшую профессию» подразумевал, про которую я сперва подумала.

– Вы мизогинист? Женский пол ненавидите? Отказываете ему в равноправии?

– А вы, Евангелина Романовна, суфражистка? - хмыкнул Волков с сарказмом.

– Именно. И считаю, что женщины в современном мире вольны выбирать себе род занятий по своему желанию и возможностям. Женщина чиновник, врач, репортер, банковский клерк, сыскарь, все пути открыты.

Я одарила хихикающего собеседника грозным взглядом:

– Что вас так развеселило?

– Сыскарь? – покачал головой мизогинист. - Даже в прогрессивной Британской империи на полицейскую службу слабый пол привлекается лишь, в виде исключения, «матронами»для работы с детьми и такими же дамами.

– А в империи Берендийской, - сообщила я гордо, - высочайшим императорским указом дозволено нам трудиться на благо отечества.

Спич мой длился минуты три, от воодушевления я не заметила, когда последние шпильки выскользнули из прически,и копна волос упала на плечи. Из карих глаз собеседника исчез скепсис, они зажглись определенным мужским интересом. Я запнулась и покраснела.

– В какой газете служите? – спросил Волков быстро.

– «Чижик-пыжик», – назвала я желтый столичный листок, не опасаясь разоблачения. - Магические практики обозреваю, участвую в составлении подробного путеводителя по загадочным местам.

– Вы чародейка? Хотя, понятно, что нет.

– Отчего же вы так думаете? - обиделась я.

– Чародейка вряд ли запустила свою болезнь до столь чудовищного состояния, – он кивнул на мою ногу-колоду. - К вашему счастью, Εвангелина Романовна, я, хоть тоже не чародей, знаю, к кому с проблемой обратиться.

Рука Волкова скользнула под столешницу и, видимо, нажала какую–то кнопку, потому что дверь кабинета немедленно приоткрылась, явив щекастое лицо давешнего коллежского регистратора и его обширную лысину.

– Магичку доставили? – спросил начальник.

– Так точно, в приемной дожидается.

– Зови. И, Давилов, будьте любезны чаю нам здесь организовать.

Регистратор исчез, его бормотание снаружи сменилось сочным контральто:

– Ну наконец!

Дверь распахнулась настежь, высоченная дама шагнула через порог, чуть не коснувшись золоченым тюрбаном притолоки.

– Знаю, все знаю! – Εе неожиданно светлые на смуглом лице глаза оббежали обстановку. - Скопление зловещих эманаций, сглаз, порча, венец безбрачия.

Волков привстал и поклонился:

– Мадам Фараония, благодарю, что откликнулись на просьбу. Будьте любезны присесть.

Она рухнула в кресло для посетителей, горностаевые полы шубы укрыли спинку, отчего с моего места казалось, что восседает перед чиновником горбунья.

– Не трудитесь представляться, юноша, в вас тайн для меня нет,ибо внутренним взором постигаю я такие глубины…

– Вы ведь в имперских чародейских списках значитесь? – перебил Григорий Ильич. - Правде не под творческим псевдонимом, а…

Он подвесил многозначительную паузу, Фараония вздохнула и сказала уже без аффектации:

– Состою,только не афиширую, от сил тех толку немного,только помехи в коммерции. Дальше что?

– Не откажетесь проконсультировать нас именно в чародейской своей ипостаси?

Что-то такое в этом Волкове было, не чародейское, нет, что–то исконное, мужское, отчего немолодая уже Фараония девичьи покраснела:

– Вам не откажу.

Ящик стола скрипнул, Григорий Ильич опустил в него руку, пошарил,извлек обрезок веревки, спрятал, сызнова пошарил и выложил на зеленое сукно ленту неопределенного мною навскидку материала в лилово-зелено-бурых разводах.

Провидица посмотрела, ее жирно подведенные губы сложились брезгливой миной:

– Навский артефакт подчинения, сейчас неактивный. Где нашли?

– С этой вот барышни снял.

Серебристые глаза мадам взглянули на меня мельком:

– И каким же образом, господин пристав? В дудку дудели? Арканы плели? Хотя, погодите, - она вытянула складчатую черепашью шею, – вы его разорвали, чем–то мощным.

Волков кивнул на стенной шкаф, к дверце которого прислонялась трость. Фараония проследила взглядом, кивнула:

– Достойная работа. Что ж, артефакт вы уничтожили, починке он не подлежит, а жаль, стоит он немало. То есть, простите, чисто гипотетически , если предположить, что существует некий тайный рынок навских диковинок, цена достигла бы двух тысяч серебром.

– А действовал как? - спросила я, черные рынки меня не интересовали.

Собеседники повернулись ко мне с таким видом, будто стена заговорила. Пришлось уточнить:

– Когда в силе был.

Мадам сложила губы трубочкой и издала мелодичный долгий свист, лента на столе ожила, свилась кольцом, стала похожа на безголовую, но весьма опасную при том, змею,и опала, только свист прекратился.

– В комплекте дудочка должна идти для управления, – пояснила Фараония. - Не простая, навья, без нее артефакт с жертвы не снять. Жертва же волю теряет, дудочнику подчиняется, что он скажет,то и исполнит.

– А чтоб набросить? Это только дудочник может?

Мадам посмотрела на Волкова,тот кивнул, чтоб отвечала.

– Кто угодно, любопытная вы барышня. Набросить мог кто угодно, но вот слушаться вы стали бы именно владельца дудки.

Подумав немного, я решила:

– Носильщик меня змеей наградил,точно он. Инструмент же прятался у извозчика, подельники они, обоих брать надо.

– Как прикажете, госпожа суфражистка, - улыбнулся Григорий Ильич. – Браво! Без вас ни за что бы не разобрались . Мадам Фараония, голубушка, после того как мы здесь с пострадавшей барышней закончим, не в службу а в дружбу, повторите все это под запись моему секретарю, он протокол составит.

Что значит, закончим? Я даже поежилась от тревожного предвкушения. Чародейка же, разомлевшая от «голубушки», наконец посмотрела на меня с интересом.

– Евангелина Романовна, - ворковал Волков, - валеночек ваш мы сейчас снимем, да посмотрим с драгоценной нашей помощницей, чем вам ножку покалечило, моей палицей,или остаточным фоном поганой навской волшбы.

Тут в кабинет явился регистратор Давилов с подносом,и пока он расставлял на столе стаканы в канительных подстаканниках, начальник его достал откуда-то нож и пошел на меня. Я взвизгнула и вжалась в диван, Давилов дрогнул, стаканы звякнули, Фараония басовито расхохоталась:

– Не бойся, рыжая, если ногу отнимать придется, я тебя в сон колдану, чтоб не мучалась. Кличут-то тебя как, Евангелина? Евой? Нет, погоди, сейчас.

– Γелей, - глумился вооруженный мизогин. – Молодец, говорят, Γелюшка, что спокойно осмотреть себя позволяешь.

От частичного цитирования моих ночных бредней, бросило в жар. Волчара ты позорный, Григорий Ильич. Как можно?

Запах по помещению разносился престранный, будто жженным cахаром потянуло. Я заметила, как паучьими лапками шевелятся длинные пальцы Фараонии, чардейка плела арканы.

– Осади, - вдруг прикрикнула она, – как тебя, Грегор? Не трожь. Ты, жирный Евсей, да ты, вон ступай, у порога сторожи, чтоб не мешали. Да к чарке от сегодня прикладываться не смей, печенка у тебя скоро наружу полезет, не бросишь пить, до травеня не доживешь, сиротами Пашку, Машку, Глашку и Наташку оставишь. Наташка, к слову, не от тебя.

Давилов хлопнул дверью и, судя по звуку снаружи, в аффекте к ней привалился. Волков стоял надо мною, послушно замерев.

Γрегор? Не берендиец он что ли?

Чародейка поднялась, оставив на стуле соболью шубу, шагнула к столу и, не торопясь, один за другим выпила три стакана чайного кипятка.

– Такое дело, - проговорила задумчиво, выпуская из ушей струйки белого пара, - навья волшба с чардейством может такие брожульки устроить, что никому мало не покажется. Поэтому действовать будем осторожно. Геля, снять валенок можешь?

Подергав и так и эдак, я со вздохом ответила:

– Никак не получается. Только я ведь там все осмотрела перед ночевкой и наутро, до того как валенки нацепить, ушиб был изрядный, синяк.

– Кровь?

– Не было крови.

– Или ты не заметила,и царапинки малой довольно. Бери-ка у нашего стража порядка нож, да сама режь.

– Ногу?

– Голенище.

– А почему этого не могу сделать я? - вклинился Волков.

– По кочану! Руки лишними стали?

– И мне мои не лишние, - напомнила я, отобрав все-таки нож.

– Никому не лишние, - кивнула чародейка, - только нога тоже твоя, поэтому именно твой главный интерес.

Лезвие легко рассекло войлок, голень поперла из разреза как тесто из квашни. Я дернула ногой, сбросила на пол покалеченную обувку.

– Чулок, - командовала Фараония. - Да не снимай его, подвязками кавалеру не свети, по колену режь.

Я послушалась,только зажмурилась, когда, скрючившись, стягивала с ноги обрывок. Было страшно и стыдно, в равных примерно пропорциях. Стянула и замерла, откинувшись на диванчик. Повисшую в кабинете тишину нарушило глубокое контральто мадам. Умеет тетка ругаться, чего уж. Будь я не сыскарь, а, предположим, просто барышня, непременно бы чувств лишилась . Волков молчал. Может лишился как раз он?

Я открыла один глаз. Чародейка как раз хлопала начальника по плечу:

– Ты понял, да? Понял, как эти … – тут опять стояла заковыристая конструкция, указывающая на крайнюю степень нехорошести «этих» – …свои артефакты производят?

– Можно поподробней? - Я посмотрела вдоль себя, нога-колода бугрилась лилово-зелено-бурым, нехорошо бугрилась, подвижно, будто под кожей копошились черви или гнездо змей. – В теле человеческом производят?

– Выращивают, - контральто пропело, - ах, рыжая, не будь здесь твоего кавалера, я б уговорила тебя ногу свою мне подарить, да приладила тебе новую взамен.

– Деревянную? Как у морского пирата?

– Да хоть золотую.

– Давайте так,тетенька: вы мне золотую ногу отдельно, можно даже без обертки,и даже в виде слитков, а эту вот чертобесию себе под кожу заберете до полного вылупления.

Торг безжалостно прервали в самом начале.

– Мадам Фараония, каков ваш вердикт?

Чародейка фыркнула:

– Дело понятное : ты по артефакту посошком своим саданул со всей дури, голову змее снес,только лоскутки по закоулочкам.

– И один из этих лоскутков решил самовозродиться в теле Евангелины Романовны? Но это немыслимо!

– Было бы немыслимо, – мадам кивнула в сторону шкапа, – если бы твои арканы мудреные с навьим колдовством не перемешались.

– Так и думала, Григорий Ильич, - сказала я деловито, – что вы в моем положении виноваты.

– Если бы не я, Евангелина Романовна, вы бы сегодня уже в приказной мертвецкой почивали вечным сном. Вас ведь ограбить хотели и убить.

– Если бы, да кабы! Предупредить не подумали? Вам следовало немедленно мне ситуацию объяснить, да, не сходя с места, провести арест обоих преступников. Вы же предпочли представление устроить, драться со мной полезли. – Разгорячившись, отчитывала я Волкова, будто подчиненного. - А что теперь? Где злодеи? Ищи ветра в поле?

– Будьте любезны, барышня Попович, свой командирский тон оставить, – холодно проговорил чиновник, - и впредь со мною его себе не позволять. Я именно что собирался произвести немедленный арест, для которого требовалось это уединенное место покинуть. Если бы вы не набросились на меня злобной фурией, а покорно место свое в санях уступили, извозчик был бы схвачен сразу за поворотом.

фараония, уяснившая из разговора причину спора, возразила:

– Рыжая за санями бы бросилась, на ней ведь змей был.

Волков тряхнул кудрями:

– Нет, драгоценная мадам, артефакт был бы мною уже снят, я поймал его как рыбку на крючок и притравливал помаленьку, и вытащил бы. Но барышня полезла в драку, пришлось торопиться, от спешки удар пришелся по щиколотке.

Чародейка посмотрела на меня уважительно:

– Стало быть, в драке рыжая победила?

Волков широко улыбнулся с видом мужчины-покровителя, что-де, пусть слабая женщина воображает себе всякое, мы то с вами прекрасно знаем, кто сильнее и лучше дерется.

– Я решил не суетиться, первый день в городе, обстановка не ясна, девица уже свободна. Отложил все наутро. - Он сызнова тряхнул головой. - Но вернемся к делам нынешним.

– Ногу отнимать не дам! – предупредила я. - То есть дам, но в самом патовом случае.

– Вы ещё и шахматистка?

Ох каким взглядом я его наградила! Сталь в нем можно было плавить, а в ответном – закалять,так он был льдисто-холоден.

– Век бы на вас, молодежь, любовалась, - пропела чародейка умильно. - Экая эфиопская страсть, даже в фильмотеатре такую не покажут. Жаль, времени нет, клиентки меня дожидаются. Посему, приступим. Гелька, не ори, ногу пилить не придется. Хотя, ладно, ори, больно будет наверняка.

– Что значит, наверняка? - уточнила я осторожно.

– Значит, скорее всего. Мы же про навьи свиристелки вообще мало что знаем. – Она сказала не «свиристелки», но не суть. - Терпи, ори, но с места сходить не смей. Пусть наш Грегоpи-воин посох свой волшебный на изготовку возьмет, да только свиристелка тело девичье покинет, молотит по этой чертобесии со всей мочи. А я выманить ее попробую.

Григорий Ильич шагнул к шкапу, подхватил тросточку, она крутанулась в его ладони восьмеркой:

– Готов.

– Терпи, рыжая, - сказала Фараония и высоко протяжно засвистела.

Запах жженного сахара забил мне нос. Я подумала, что сильна тетка в чардействах,и думать перестала, закусила губы до крови. Пальцы рук и ног судорожно скрючило, затылок молотило о подголовник, спина изогнулась дугою. Не было места, не было времени, была лишь боль. Наверняка я кричала, но звуков тоже не осталось . Сквозь туманную пелену я видела, как Волков бьет своей тpостью что-то на ковре, как Фараония подносит к нему чайный стакан, пальцы ее свободной руки паучьи шевелятся, канительный подстаканник летит в сторону, а в прозрачный сосуд падает пук какой-то бурой шерсти, чародейка проводит ладонью, стекло изгибается, плавится, скручивается навроде мешочной горловины.

Любопытный какой способ. Нет,то что стекло против чардейства используют, я знала прекрасно, тут понятно все, свиристелка силушки из волковской трости натянула, ее запечатать требовалось, только вот я раньше не догадывалась, что над самим стеклом колдовать возможно. Коллегам дома расскажу, не поверят.

– Евангелина Ρомановна, - спросил Волков, держа на ладони нечто, напоминающее очертаниями неудавшийся вареник, - как вы cебя чувствуете?

Я поняла, что слух вернулся, и честно ответила:

– Перфектно.

Фараония тяжело опустилась на стул прямо поверх своей шубы:

– Ваше высокоблагородие господин Волков, Евангелина Романовна, примите мои глубочайшие извинения за все непотребства, что вам пришлось от меня нынче выслушать.

– Мадам, не стоит извинений. Ваша помощь нашему управлению столь бесценна… – Григорий Ильич отставил трость, приложился к ручке дамы.

– Моя чародейская сила, – пояснила та благожелательно кудрявой макушке чиновника, - дает забавные побочные эффекты.

– Благодарю, - сказала я с дивана и пошевелила ногой.

Была она теперь обычной, голой ниже колена, но нисколько не распухшей, без следов порезов и синяков. Я любовалась ею все время, пока Григорий Ильич ворковал с чародейкой, подавал шубу, провожал к двери, даже подумывала снять другой чулок, чтоб сравнить обе конечности.

– Не двигайтесь, - велел Волков, поворачивая ключ в замке, да так властно, что я отпустила плед, коим обнаженку свою прикрыть пыталась . - Один раз, Евангелина Романовна, ошибку мы уже допустили, повторять ее не будем.

– Ошибку?

– Я должен убедиться, что ваше тело лишилось всех мельчайших частиц артефакта.

Мимоходом я отметила, что со мною наедине Γригорий Иванович своих «мужских» эманаций не использует, даже ощутила по этому поводу некое бабье разочарование, мелкое и неуместное. Его же желание удостовериться, напротив, было разумным. Я бы и сама справилась, не останься мои очки в кармане шубы. Кстати, вещички надо бы вернуть.

Чиновник взял свою тросточку, провернул набалдашник,тот механически щелкнул и в потолок ударил луч яркого голубоватого света.

– Сейчас, барышня Попович, все тайное cтанет явным. - Луч опустился к столу, «вареник» окружала плотная арканная вязь.

– Удобная какая у вас палица, - зависти скрыть не удалось . - И в пир, и в мир,и в добрые люди. Великий чародей создал?

– Да уж не мелкий. - Волков шагнул к диванчику направил сноп света мне к ногам.

– Тутошний? - Ноги рунами не отозвались, я повертела ими в разные стороны. Чисто. - Или из ваших мест?

– Каких таких мест? – Луч скользнул вверх по бедрам.

– Мадам Фараония назвала вас Грегор,из чего я предположила, что вы, ваше высокоблагородие,иностранец.

– Экая вы, Евангелина Романовна, умница-разумница. На поясе у вас что припрятано? - Луч качнулся от живота к груди. - И здесь, под платьем.

Хихикнув по-дурацки, я предложила:

– Баш на баш? Вы мне ответите, а я покажу.

Прозвучало двусмысленно, я смутилась, когда это поняла, ноздри Волкова раздувались, глаза горели, бело-синее пятно обводило мои изобильные формы будто лаская. Спокойно, Геля, соображай, как нелепость ситуации сгладить.

Медленно подняв руку, я потянула из-за ворота цепочку.

– Это что? - удивленно спросил Григорий Ильич. - Буква «ять»?

– Алфавит наш успели освоить? - продолжала я ломать комедию. – Браво! Это, ваше высокоблагородие, амулет на грамотность, для репортера вещь крайне необходимая.

Уличить меня в обмане он не мог, столичные мои коллеги-чародеи постарались скрыть силу оберега от посторонних. Теперь надо было перевести разговор, потому что в поясном моем кармашке лежало письмо покойного пристава, которое я из казенной квартиры изъяла,и его демонстрировать я пока не хотела.

– Ваша очередь, Григорий Ильич. И свет свой можете погасить. Осмотр ведь мы, кажется, закончили? - Набалдашник провернулся, я села, поставила босые ноги на ковер, набросила на них плед, переложила. – Начинайте. Откуда вы к нам прибыли, месье Грегор?

Волков устроился в кресле для посетителей:

– Только не месье, а , если угодно, мистер. И служил я, в том числе, констеблем при управлении криминальной полиции британской столицы. Еще вопросы?

О,их были несметные тысячи. У меня от любопытства даже кончик носа зачесался. Заграничных коллег я раньше не встречала. Только вот задавать их не стоило. Зорин вечно корил меня болтливостью, в допросе ведь что главное, заинтересованность показать, чтоб собеседнику приятно стало, чтоб язык именно у него развязался. Поэтому я ахнула тихонечко и округлила глаза.

– Я берениец, - сообщил Волков торжественно, - исконный, урожденный. Поэтому при первой же возможности вернулся на родину.

Неплохие у него возможности, не постовым у рынка вернулся, а сразу в коллежские асессоры.

В кабинет постучали, ручка дернулась .

– Засим, - пошел чиновник к двери, - Εвангелина Романовна, вынужден наше интервью закончить.

– Аглицкие чародеи над вашей тростью колдовали? - быстро спросила я.

Волков кивнул, ключ провернулся, створка раскрылась, на пороге стоял регистратор Давилов с моей шубой и огромными валенками.

– Не смею вас более задерживать, барышня Попович, – Григорий Ильич пропустил ко мне подчиненного. - Отправляйтесь домой, Евсей Харитонович вас на приказном извозчике проводит, а назавтра, будьте любезны, сызнова сюда явиться, опознаете своих обидчиков.

– Они уже арестованы? - Обувшись, я приняла от Давилова шубу.

– Разумеется. – Волков поклонился. – Всего доброго.

Он явно потерял ко мне всякий интерес, и можно было бы обидеться, но я вдруг с такой ясностью вспомнила, что со вчерашнего вечера не посещала мест уединения, а уже почти полдень,и торопливо попрощалась.

Лошадка в приказе была худая, возница неловкий, до Архиерейской мы добирались почти пол часа. Все это время Давилов пытался разузнать, за какой надобностью я квартиру Григория Ильича накануне посещала. Так как отвечать я не желала, а желаний озвучить как приличная девица не могла, терпела, этот чиновный рогоносец решил:

– Влюбились, стало быть, барышня, в наше начальство. Пронзила вас трость его высокоблагородия на манер стрелы купидоновой.

Ответила я стоном, чем его домыслы укрепила. У домика Губешкиной я молниеносно спрыгнула с саней:

– Благодарю, прощайте.

И за калиткой уже расслышала, как Давилов сказал вознице:

– Чувствами томиться побежала, по Григорию Ильичу, орлу нашему, страдать.

Бежала я, теряя валенки на заметенной снегом тропинке, отнюдь не в дом, а вокруг, в конец черного двора к забору, к которому тулилась деревянная будка с вырезанным в двери сердечком.

Какая все-таки дикость, в наш просвещенный век в нашей богоспасаемой отчизне большинство домохозяйств остаются оборудованы такими вот уличными клозетами. Будь я не сыскарь, а, положим, политическая дама, все силы бы на исправление этих анахронизмов употребила. Сортир в каждый дом! Во имя гигиены и для предупреждения обморожения нежных мест! Похоже на политический лозунг? Еще бы.

Довольно скоро меня попустило, я подумала, что лозунги подобные ни одна газета, даже присвоенный мною «Чижик-пыжик», напечатать не рискнет,и думать про политику перестала. У меня и без того было о чем поразмыслить. В кармашке лежала добыча, ее следовало осмотреть, еще требовалось привести себя в порядок и отправиться в город,извиниться перед Ливончиком, что давеча в гости не успела,и попытаться разыскать следы Мишки Ржавого с похищенными деньгами. Дел невпроворот. И поесть еще не мешает.

Служанка Губешкиной хозяйственностью не отличалась, к черной двери через двор сквозь снег вела узенькая расчищенная дорожка. Я посмотрела вперед. Странно, с ночи снега не шло, а следов человеческих не наблюдается. Спят они обе что ли? Сугроб у дровяного сарая был разворошен, дверь приоткрыта.

Я дернула ее на себя, заглянула в темноту.

– Геля? - раздалось оттуда. - Геля!

Мишка бросился мне на шею:

– Отпустили тебя полканы?

– Думала,ты с деньгами сбежал, – призналась я. - Искать еще хотела.

– Не такой я человек Михаил Степанов, - всхлипнул пацан, – не лиходей и не предатель бессовестный. Испужался я знатно, саквояж подхватил и деру. После вспомнил, что ты про Архиерейскую улицу говорила, ну и залез в комору, чтоб переждать. Рассудил так , если репортерку рыжую не выпустят, деньги припрячу,и сам в приказ пойду, скажу, вы мне Γелю, я вам сто тысяч ассигнациями.

– Сколько?

– Девяносто девять тысяч восемьсот рублев, – уточнил Мишка. - Ночью приморозило знатно, я, чтоб не сморило до смерти, бумажки считал.

Я посмотрела на его синюшные губы:

– Пошли в дом, регистратор ты карманный, отогреемся.

Пацан юркнул в темноту, вернулся с саквояжем:

– Ключ у тебя есть? Потому что в доме пусто, гадалка с девкой своей как в четвертом часу уехали,так не возвращались.

– В четвертом? - Я поискала в волосах хоть одну шпильку, нашла и завозилась с замком.

– Когда сани подъехали, да в ставни тихонько постучали, хозяйка ругаться стала : «Четвертый час! Что так долго? Дунька-дура, поспешай, кулёма!»

– А дальше? – замок щелкнул, я открыла дверь. - Заходи.

– Дальше она не кричала, вполголоса беседовала,так что расслышать ничего не удалось . Только вышли они быстро. На пороге когда дверь запирали, старуха сказала: «Легкие деньги, значит, завсегда слезами отливаются. Ох, Дуняша, дорого те двести рубликов станут, расклада на смерть в храме не отмолить».– Он присвистнул, рассмотрев чучело нетопыря. - Экая чудовища!

Зару нашу провидицу, стало быть, клиенты щедрые призвали, а она помощницу прихватила. Перфектно. Не придется ничего объяснять.

– Давай сперва поедим, на кухню ступай.

Я пристроила под кроватью в гостевой горенке саквояж, надела на голые ноги плетеные носки и присоединилась к Мишке. В подоконном погребке нашли мы шмат буженины и горшок квашеных огурчиков, под полотенцем на столе – хлебушек, а чай мой подельник сообразил сам, ловко управляясь с самоваром. Огонь в печи был, дрова за ночь прогорели, я добавила парочку.

Неосторожно, однако, покидать дом не затушив огня. Спешила Захария Митрофановна, либо быстро возвратиться ожидала.

Отогревшийся пацан стал меня расспрашивать о ночи, проведенной в застенке. Я не таилась, поведала историю о навьем артефакте,и о том, как мадам Фараония из меня клок шерсти изгоняла. Он ахал, охал, попросил показать ногу, что я немедленно исполнила, решила:

– Помыться мне надо. Как думаешь, в чем здесь воду греть принято?

– В баню для этого ходят, - сказал пацан, - чай, не Мокошь-град. Хочешь, котелок вон тот на печь поставим? С пол ведра туда поместится.

Я захотела:

– И таз мне какой-нибудь понадобится.

Он ушел шарудеть в кладовой, оттуда сообщил:

– Антип твой, промежду прочим, раньше на тракте разбоем промышлял, в Крыжовень прибился,когда железку до нас дотянули.

– Логично, - хмыкнула я, убирая со стола, - честной народ предпочел поездами доезжать, разбойники без работы остались.

– Крам он барыгам фартовым сдавал, - пацан поставил передо мной деревянную кадушку с мыльным потеком на боку. – Ты ему, видно, легкой добычей представилась, девица, да еще без сопровождения. Подельник с ним работал, не помню, как звать, бородатый такой мужик. Ноздря! Точно Ноздря. Сказывали, каторжанин он бывший.

Я вспомнила бугристый нос носильщика:

– Это точно брехня, не клеймят в Брендии каторжан,и ноздрей не рвут, лет пятьдесят уже точно,так что балаболы тебе сказывали.

– За что купил, за то продаю.

Мы подождали, пока вода в котелке согреется, Мишка сходил к колодцу, притащил два полных ведра, я в спальню заглянула, чтоб несессер с принадлежностями и чистую одежду прихватить.

– Что делать теперь будем, а, Геля?

– Ты будешь в другой комнате ждать, Михаил, пока я омовение свершать буду, а после отправишься со мною в приют, где расскажем мы директрисе о сверхубедительных причинах твоего отсутствия.

Он не хотел. То есть в гостиную ушел послушно, но против возвращения в приют возражал. Εму грозили порка и карцер. Я слушала страшные истории о подобных случаях, о замученных детях, о пытках и голоде.

– Давай, рыжая, сегодня попрощаемся,ты как знаешь, а я засветло через заставу уйду с крестьянским обозом.

– Погоди в бега пускаться. - Вышла я, поправляя пояс чистого платья. - Поживи со мной, пока я задание исполню, там решим, что дальше делать.

– С тобой?!

– Ну должна же я тебя за сохранение денежного саквояжа отблагодарить.

– Тетка твоя меня прогонит.

– Уговорим Захарию Митрофановну, – уверила я. - Ночевать будешь на софе в моей же спальне, хлопот никаких не доставишь.

Он поломался немного для виду, но я понимала, как ему хочется пожить хоть немного в тепле и чистоте, не промышлять воровством, не бояться насилия. На том и порешили. Мишка оставался отсыпаться за бессонную ночь, возвратившейся Губешкиной должен был отдать мою записочку с пояснениями, я же уходила в город. Ударили по рукам. Вообразивший себя прислугой Михаил занялся приборкой на кухне, я развернула под лампой оттаявший блохинский лист. Был он в мокрых разводах, но чистым, без единой строчки текста. Чародейские очки тайных знаков мне также не открыли. Ничего страшного, просто придется опытного человека для консультации привлечь, а пока отложим. Я спрятала бумагу в сундук под белье, зашнуровала ботильончики, не забыв рассмотреть их сквозь очки на предмет навьих шерстинок, набросила на подсохшие волосы платок и пошла на дело, велев Мишке на улицу не соваться и незнакомым не отпирать. Он бы и не смог, к слову, замок я, открыв его шпилькой из своих гнумских запасов, заперла снаружи.

Полдень давно миновал, день катился к закату и я, рассудив, что пара часов погоды для Ливончика не сделают, спросила у какой-то раскрашенной девицы, где «Храм наслаждений», отправилась в указанном направлении. Бордель был, как все в Крыжовене, вычурно наряден с фасада, с золоченной аршинной вывеской, под ней я простояла минут с несколько, стараясь смеяться не громко. «Храм насладжений!» Умора! В названии были перепутаны местами «ж» и «д».

В расчудесном расположении духа ступила я в чертоги платной любви, втянула ноздрями аромат порока (пот, скисшее шампанское, сигарный дым,туалетная вода «Мадемуазель Жужу» пять копеек за флакончик) и велела девице в передничке и наколке горничной:

– К мадам меня отведи, милая.

– Почивает она, - ответили мне без улыбки, - если на работу наниматься,так обожди. Только не здесь, на кухню ступай.

Бросив взгляд в гостиную, где нетрезвого мужика с бородой лопатой развлекали беседой две таких же «горничных», я улыбнулась еще шире.

– Отчего же на кухне, милая? Здесь обожду, а пока ожидать буду,ты мне книжечку свою санитарную поднеси, желтый билет, хочется взглянуть,когда тебя лекарь в последний раз осматривал. И вы, - я повысила голос, - барышни, билетики давайте, а господин пусть представиться, я его в список занесу.

– Какой еще список? – неожиданным фальцетом испугался бородач.

– Список посетителей богопротивных заведений для Общества жен и матерей Берендийской империи, - ответила я значительно. - Мы, жены и матери Отечества, крайне обеспокоены…

Мужик полез под стол.

– … как душевным так и телесным здоровьем наших сынов, а также отцов и супругов, братьев и…

Тут я поняла, что с пафосом перебарщиваю, но закончила на торжественной ноте:

– И дедов!

Представление цели достигло, меня немедленно потащили вверх по лесенке на второй этаж и постучали негромко в полированные золоченные двери:

– Кто там еще? - Раздалось после повторного стука и долгой паузы. - Клавка,ты?

Отодвинув плечом «горничную», я вошла в полутемную душную спальню и закрыла за собой дверь, чтоб Клавка не мешалась .

Мадам было за тридцать, даже ближе к сорока, но к красивым сорока, холеным. Она только встала с постели, сквозь кружево пеньюара просматривались высокие груди, мускулистые плечи и плоский живот бабы ни разу не рожавшей.

– Что за одна? – зевнула мадам, рот не прикрывая. - За какой надобностью? Это ты там про желтые билеты орала, не приснилось мне? Так девки мои все чистые, по закону каждые две недели на предмет болезней срамных осмотренные.

Представившись столичной газетчицей, я покаялась:

– Простите мне это маленькое представление, госпожа…любезная хозяйка.

– «Чижик-пыжик»? – переспросила она. - Знаю. Регулярно из Мокошь-града заказываю. Только вот никаких Поповичей там не написано.

– Я же барышня, разумеется, приходится творить под псевдонимом.– развязно подмигнув, я исполнила мужской поклон. - Алан Легкоперый к услугам вашим.

С означенным господином знакома я была шапочно и посредством чтения его тухловатых сплетен, выдаваемых за журналистику. Он мне не нравился, что так, что эдак. Мадам же всплеснула руками:

– Легкоперый! Я ваша поклонница! Расскажите же, чем закончилось дело у князя К. с барышнею А., заметки на самом интересном месте прервались . Они поженились?

– Разумеется, - раскрыла я тайну, не углубляясь, впрочем, в подробности, что не друг на друге. – Любовь сломала все преграды.

– Как хорошо, - умилилась хозяйка. – Да вы присаживайтесь, госпожа… Евангелина Романовна. Что же теперь про Крыжовень в вашем издании пропечатаете? Чудесно! Обязательно заметку вырежу, в рамку на стену повешу. А, может, вы мне подпишете на память,чтоб совсем солидно получилось?

Заверив, что всенепременно, я приступила к допросу. Звали ее Марией Степановной Мишкиной, в миру – мадам Мими, была она мещанка, вдова и постоянная любовница кого-то из немалых местных чиновников. Эту тему я не ковыряла, чтоб не спугнуть, записывала быстро в блокнотике, не забывая заинтересованно кивать.

Вдова. В семнадцать лет вдова. Что ей еще оставалось, если денег нет, родни нет, а жить дальше хочется? Вот и пришлось единственное, что было, в оборот пустить. Да, она с самых низов начинала, фонарщицей. Так называли тех девиц, что поджидают клиентов на улице. Под котом ходила,тот по обычаю сутенерскому ее поколачивал, приятелям в аренду сдавал, все деньги отнимал до грошика. А потом как по волшебству черная полоса закончилась . Сереженьку ей бог послал.

Я записала: «Сергей». История бандерши меня особо не интересовала, ну то есть, страшно на самом деле, что одинокая женщина в современном мире не может себя иначе прокормить, страшно и гадко,и делать с этим что-то надо, просвещать, учить, рабочие места организовывать, но сейчас я сильных чувств не испытывала, давала собеседнице выговориться, чтоб перейти к теме визита.

Бог послал ей Сереженьку, а кота, наоборот, прибрал, зарезали мучителя в пьяной драке, а того сутенера, что на нее права наследства заявил, нашли в Крыже, когда лед сошел, да таким от воды распухшим, что только по фиксам золотым опознали. Сереженька денег дал, обустроиться помог и по сей час заботами не оставляет.

Решив, что Мими достаточно размякла, я быстро спросила:

– Покойный пристав к вам хаживал?

– Господин Блохин? - она перекрестилась. - Заходил, не буду скрывать. А куда ему еще? «Храм наслаждений» – лучшее заведение в городе, девушки у нас чистые, молодые, я ведь абы кого к себе не беру, ежели косая или рябая, на улицу ступай.

Хвалилась Мишкина долго, потом, спохватившись, вернулась к теме:

– Степан Фомич мужчина был с понятием, холостой опять же, в неделю раза два посещал.

– Любимицы у него среди ваших работниц были?

Меня заверили, что нет, и что все мужчины в мире обожают разнообразие. Я спорить не стала, а попросила дозволения лично с некоторыми девицами побеседовать. Мишкина против расспросов подопечных не возражала, попросила только не делать этого на глазах у посетителей.

За окном совсем стемнело, хозяйка начинала нервничать, украдкой поглядывала в угол, где стояли напольные часы.

– Спасибо, дорогая Мария Степановна, - поднялась я, пряча блокнот. – Непременно вышлю вам свежий выпуск «Чижика-пыжика» со своею заметкой.

За дверью скучала «горничная» Клава, хозяйка велела ей:

– Отведи барышню в хинский кабинет, да на все вопросы ей ответь. – И, повернувшись ко мне, попрощалась любезно.

Девушка провела меня по темному коридорчику, мы спустились по другой лестнице,там тоже были комнаты, и гостиная, гораздо меньше и уютнее парадной, сейчас пустовавшая.

– Прошу, – Клавдия отдернула занавесь и щелкнула кнопочкой светильника.

Кабинет к чистописанию, либо к каллиграфии, отношения не имел никакого. В небольшой квадратной комнатушке стояла круглая кровать без ножек, накрытая медвежьей шкурой, название же частично оправдывалось настенными картинками фривольного содержания, где, предположительно, хиняне с хинянками предавались страсти в разнообразных акробатических позициях.

Я села на шкуру, посмотрела на девицу, прикидывая, с чего начать.

– Лет тебе сколько?

– Пятнадцать, – ответила она просто и сняла с головы кружевную наколку, волосы упали на плечи темной волной, - но вы, барышня, не сомневайтесь, знаю, как вам удовольствие доставить.

– Чего? - пролепетала я испуганно.

Мне не ответили, нарядец горничной расстегивался спереди и, как оказалось, с ошеломительной быстротой. Узрев перед собой абсолютно голую девицу, я собралась звать на помощь, к таким ситуациям жизнь меня не готовила. Но быстро передумала, невдалеке раздался воркующий голос Мишкиной и звук приближающихся шагов.

– Про тебя расспрашивала, Сереженька, а глаза хитрые лисьи,и сама рыжая.

Схватив девицу за предплечья, я повалила ее на кровать:

– Тихо сиди, идиотка малолетняя, и хоть шкурой вон прикройся, – и подскочила к дверной портьере, плотно ее сдвигая.

– Что ж ты ей с девками говорить разрешила? - Мужской голос показался мне знакомым.

– Из осторожности, сокол мой ясный, пусть шпионка бесстыжая думает, что вокруг пальца всех обвела. Да и что эти козявки рассказать могут? Ходил пристав, а после перестал? Про куколку под кроватью ни одна не знает.

– Эх, Маня!

Ρаздался звук шлепка и жеманное хихиканье.

– Я ее, лисицу рыжую, в дальний кабинет спровадила, в хинский, где ширма с драконами,так что тебя она не увидит.

«Эх, Мария Степановна, падшая вы «свиристелка», как же вы ошиблись», – подумала я и выглянула в щелочку между занавесок. Лестница начиналась в трех шагах от меня, по ней как раз поднимался прекрасно видимый в профиль старый мой знакомый Сергей Павлович Чиков, поверенный в делах господина Бобруйского.

Переждав, пока любовники удалятся, я повернулась к кровати:

– Одевайся, горе луковое. Тебе велели меня в совсем другой кабинет вести, а ты что удумала?

– Я же не знала, барышня, - Клавдия прикрывалась медвежьей шкурой до подбородка и чуть не плакала, - подумала вы из этих, «особенных». Вы только мадам меня не выдайте,тот кабинет с ширмой совсем в другом крыле, я живо…

Она вскочила с кровати и стала натягивать платье, что заняло гораздо больше времени, чем процесс обратный.

– Она же меня прогонит , если прознает. А мне нельзя, никак нельзя.

– Здесь поговорим, - решила я, - нечего туда-сюда бегать, опять же выход другой неподалеку. Я права?

Девушка кивнула:

– Не на площадь, а на улицу Сливовую, очень для гостей удобно.

Я посмотрела на нее внимательно: личико гладкое, фарфоровое, ни тебе морщинки, ни оспинки какой, неправильное лицо, неживое, чардеит девица над внешностью меры не зная.

– Лет, тебе, положим, не пятнадцать,и даже…

– Двадцать пять, - прошептала Клавдия, – но если мадам про это прознает, выгонит, а я на улицу не хочу.

– Не хочешь, не иди, - я достала блокнотик, - ответишь на все вопросы без утайки, мое молчание взамен получишь. Что за куколка, о которых хозяйка твоя говорила?

– Плетенка из соломы, мадам думала,из нас не замечал никто, что она каждый раз как Степан к нам приходил, сама комнату готовила, да эту куколку под кровать совала. А после,когда фомин уже преставился, - девица перекрестилась, - в камине солому пожгла.

– Порчу на Блохина наводила?

– Этого не скажу, не знаю, да только ничего у нее не вышло.

– Отчего же? Пристав-то руки на себя наложил.

– Не из-за этого! – уверенно сказала Клава. - Степан ни разу на той кровати не спал,и с девушками нашими не развлекался.

– Как так?

– А так! Придет, выберет кого угодно из свободных, да в эту именно спальню уединиться требует, это он ее так называл «хинский кабинет», я потому и перепутала, а после подчардеит немного с пологом, да уйдет до утра. Девицы обслуживать его любили очень, потому что высыпались в одиночестве.

– Что же он делал по ночам, Степан ваш?

– Зазноба у него неподалеку проживала, - сказала Клава уверенно, - приличная барышня, либо замужняя, вот к ней и ходил. Потому как возвращался именно от свиданий жарких, по мужикам же сразу видно.

На это можно было только кивнуть, доверяя мнению профессионалки.

– Ладно, милая, - сказала я, пряча блокнот. - За беседу спасибо, ты мне помогла, я в ответ молчать буду, хозяйке твоей не проболтаюсь. Проводи меня на выход к Сливовой улице.

– Вам спасибо, барышня, - бормотала девушка, показывая дорогу, – хозяйка у нас – чудовища лютая,и со свету сживет, не поморщится, если что не по ее. Убивца. Всех кто мешал под нож пустила, присосалась к Сергею Палычу, что твой клещ, да и жирует. А он моложе ее даже,и красавец. А она нарочно девочек тасует постоянно, чтоб ни одна из них долго в заведении не задерживалась, Сереженьке больше нее не глянулась.

– Ну тебе-то задержаться удалось.

Клавдия в полголоса хохотнула:

– Только потому, что не для гостей тут в основном служу, а для гостий особенных.

Хорошо, что этот подъезд не был освещен, и провожатая не видела, как я чудовищно покраснела.

Ну и ладно, ну и подумаешь. И такое в жизни бывает.

Я неторопливо шла по пустынной Сливовой улице, на которой не горело ни единого фонаря, сортируя в голове полученную информацию. Снег таинственно мерцал в лунном свете. «Соломенные куклы. Скорее всего порча, ведьмовская либо чародейская. Она не сработала, потому что Блохина не было на месте. Чиков тоже в деле. А его жена? То есть, предположительно жена, а пока однофамилица, директриса сиротского приюта Елена Николаевна». Задумавшись, я замедлила шаг, посторонилась, уступая дорогу, поравнявшемуся со мной мужчине. «Бобруйский хотел избавиться от Блохина,и Чиков исполнил это руками своей любовницы. То есть, намеревался».

Мы с прохожим молча разминулись, но, пройдя пару шагов, я бросила взгляд через плечо. Что-то было неправильно. Что?

Мужчина двигался размашистой уверенной походкой, но это был не мужчина, женщина, переодетая мужиком. Проследив, как ряженная приближается к неприметной дверце,из которой я выходила десятью минутами ранее, я подумала, что именно о таких «специальных гостьях» говорила Клавдия.

Ливончик меня ждал,или не ждал, а в привычке у него было сумерничать в своем «Храме». Колокольчик на двери звякнул, гнум поднял голову от конторки:

– Явилась, арестантка?

– И тебе, Соломон не хворать, – поздоровалась я. - Земля слухами полнится?

– А то, сказывали люди на базаре, девка рыжая в клетке Каблука поломала. Я сразу на тебя подумал.

Каблука? Это пьянчужка бородатый так прозывается? Перфектно. Мне же Захария Митрофановна именно что поломанный каблук предcказала. Остается ополовиненный кубок еще получить, валетов с патрициями и смерть с котами. Хотя, про котов уже было нынче, про сутенеров Мими покойных, зарезанного да утопшего. Нет, в предсказании Зары огонь ещё присутствовал.

– Чаю выпьешь? - предложил Ливончик , потянув носом.

– С превеликим удовольствием, - положила я на конторку вкусно пахнущий сверток, – и с ватрушками.

К фотографу-то я отправилась не сразу, побродила еще, народ осторожно порасспрашивала. Ну как острожно… Таиться особого смысла уже не было, наследила Гелюшка сверх всякой меры, потому репортерскую свою легенду по полной раскрутила. Блохина покойного знали все, ни разу фотографической карточки предъявлять не пришлось,и сапожник знал,и чистильщик обуви на углу,и девица под фонарем на противоположном,и мальчишка газетчик,и булочник, и куафюр, к которому я заглянула прическу освежить. Отзывались о нем уважительно, с именем-отчеством, креститься при этом не забывали. Хороший был человек, с понятием. Сходились на версии, что порчу-де на пристава навели смертную, обычное дело. Кто навел? Тоже не тайна. На весь Крыжовень колдуний раз два, и обчелся. Либо Фараония, либо Зара провидица. Зачем? Вы, барышня, как на другом каком свете живете. За плату немалую, уж будьте покойны.

Ботильоны мои теперь сверкали свежей натиркой и были подбиты против скользкости, голова благоухала фиалками, а в свежую местную газету мне завернули горячие ещё ватрушки,которые я сейчас с шиком поставила на конторку.

Чаевничали здесь же, в салоне. Соломон прикрыл витрину ставнями и достал из-за драпировки самовар хорошей гнумской работы, не дровяной, а подмагиченый. Заварку не экономил, со своими гнумы не крохоборничают, напиток в моей кружке оказался такой невероятной густоты, что походил скорее на смолу, но пах пречудесно,и на вкус был хорош.

– Порча-шморча, – ворчал Ливончик, прихлебывая из своего стакана, - народ у нас темный, не того еще тебе наговорит. Нет, Губешкина, хозяйка твоя,конечно та ещё поганка, смертными обрядами не брезгует. Да и Фараония…

– Что ж, не скрываются совсем? Соломон, за такие дела на каторгу в Берендии отправляют, за черное колдунство.

– Не знаю, Геля, как оно в Вольске твоем, или, положим, в столицах, а у нас законы посконные и уклад старинный. Начальство далеко, бог ещё подальше.

– Ай, дядя Моня, - махнула я рукой, - не начинай, закон для всех один быть должен. Точка. Законами наша империя держится.

– Большая она у нас, Берендия, за всею не уследишь.

Начинать политический диспут не хотелось, пустое, не ко времени.

– Хорошо, - подлила я себе чаю, - сами по себе живете, исконно да посконно. У кого палка,тот и прав.

– А палка у того, кто деньгами ворочает, они здесь власть.

– Положим. И кто же из ваших толстосумов мог заказать обряд на смерть для пристава покойного? Кому он мешал?

– Не стой стороны кусаешь! – сказал гнум резко, я даже на ватрушку в cвоей руке уставилась удивленно, пока не поняла, что он о другом. - Блохин был чародей, на таких порча не липнет.

– Это, Соломон, от многих подробностей зависит, насколько силен был сам Степан Фомич, да кто против него колдовал,и какие при том подручные амулеты использовал.

– Тебе видней, – вздохнул Ливончик.

Я откусила ватрушку, запила чаем:

– Но ты, дядюшка, тоже прав во многом, чародейские силы избранника своего от многого защитить могут.

– Эх, жаль,что ты сама не чародейка.

– Нисколько, - уверенно возразила я. - Преступления люди совершают, чародеи, ведьмы,или колдуны черные, все равно суть человеки,и движут ими мотивы вполне понятные. Смертный обряд? Перфектно. Для начала следует выяснить, кто его совершал, от исполнителя ниточка потянется к заказчику, за нее дернуть и готово дело.

– Арест произведешь?

– Всенепременно.

– Даже , если пристав не от заговора помер?

– Угу, - я вытерла рот салфеткой. – Заговоры на смерть в империи строжайше запрещены, вина на заказчике и исполнителях, на первом большая, но это уже суд разберется. Если причина смерти Блохина в другом, убийцу я тоже раскрою. Ты расскажи мне лучше, кому Степан Фомич дорожку мог заступить из ваших толстосумов?

Крыжовенем, как я и предполагала, владели купцы, даже один купец, старый мой знакомый Гаврила Степанович Бобруйский. В явных контрах они с приставом замечены не были, более того, Блохин был допущен в дом.

– Белокаменные хоромы на Гильдейской улице, сразу узнаешь. Поговаривают, купец отчаянно старается старшенькую свою Марию Гавриловну с рук сбыть, вот и привечает господ холостых.

– Сколько лет старшенькой?

– Да уж немало и лицом чисто папенька, так что с женихами негусто. У Аннушки, младшенькой, от женихов отбоя нет, хорошенькая как картинка, приветливая такая щебетунья. Да я сейчас тебе на карточках всех покажу, я же каждый год, почитай, на Пасху и Рождество их запечатляю.

Гнум порылся на полке, достал пухлый альбом, а из него черно-белый глянцевый лист.

– Это последняя карточка пасхальная, Рождество Бобруйские на водах встречали, наверное там фотографов наняли.

Нарядно одетые женщины числом три стояли перед холщовым задником с античными колоннами. Нинель Феофановна в центре, дочери по сторонам от нее. Бальное платье с кружевным воротом и длинным шлейфом шло купчихе чрезвычайно, шлейф она придерживала изящной рукой в белой перчатке, в фотографическую камеру смотрела с кокетливой улыбкой. Худощавая большеглазая блондинка, холеная, моложавая. Младшая дочь,тоже светловолосая, но пухленькая, на плечах и щеках ямочки,изображала балетное па, отставив в сторону ножку в атласной туфельке. Мария же Гавриловна стояла ровно, как на плацу, опустив руки вдоль приземистого тела. Было ей около тридцати,и кроме общей корпулентности, от папеньки достался ей раздвоенный на кончике толстый нос и цепкие узко посаженные глаза, сейчас угрюмо смотрящие прямо перед собою.

– Они что ли не родные? - спросила я Ливончика.

– Мария у Гаврилы Степановича от первого брака, - кивнул гнум.

– Значит, падчерица. А Бобруйский вдовец. Небось из столиц себе новую супругу привез?

Мне стало жалко некрасивую Машеньку,тяжко небось с эдакими нимфами проживать каждодневно. Батя красавиц своих любит да обихаживает, а тебе только замуж и осталось, чтоб идиллии семейной не мешать.

– Да нет, - удивился гнум, - нашенская Нинель Феофановна, из старинного купеческого рода Калачевых.

– Д.Ф. Калачёв – купец первой гильдии, меценат ваш знаменитый? – припомнила читанное в поезде.

– Дормидонт Феоктистович, - кивнул Ливончик. - А Нинель, стало быть, внучка единственная, дитятко с младенчества залюбленное. Феофан-то, сын, с женою вместе от черной хвори сгинул, Калачеву девочку оставил. Ну и, знаешь как бывает, дед только что пылинки с кровинушки не сдувал, любые капризы исполнял моментально.

– Так она богатая невеста была?

– Более чем. В городе все удивлялись, зачем она за Бобруйского замуж пошла. Он управляющим у Калачева служил, ни денег ни положения, ко всему вдовец. После,когда Аннушка родилась,через несколько месяцев после свадьбы, удивляться перестали. Дормидонт Феоктистович только и успел на правнучку посмотреть, да и сам на тот свет отправился. Гаврила Степанович заместо него стал, да так резво за дело принялся, что всех конкурентов по миру со временем пустил, всю власть в Крыжовене под себя подмял. Теперь, куда не посмотришь, все его, личное. Помощники его, Чиков с Хрущом, ежемесячно поборы с торговых мест вымогают, а на чиновных местах все людишки верные, прикормленные, либо родня.

Я посмотрела на карточку. Экая история занятная. Купчиха молода, собою хороша, легкомысленна. Нинель Бобруйская. «Н.Б» – стояло на рукоятной гравировке револьвера. Пристав готовил оружие в подарок замужней барыне? Они были любовниками? Муж ее об этом знал?

Под каким бы соусом мне в дом на Гильдейской улице пробраться? Ρепортерку они на порог не пустят. Эх, будь я холостым чиновником, например Григорием Ильичем Волковым, женихаться бы полезла, да все потихоньку разведала.

– Приютская директриса,тоже родня? – перестала я сокрушаться.

– Чикова супружница, говорю же, рука руку моет.

Попрощавшись с Соломоном, я побрела на Архиерейскую. Завтра, все завтра.

Мишка встретил меня на пороге:

– Тетки-то твоей нет до сих пор!

Посмотрев на пацана, я громко рассмеялась:

– Что за маскарад?!

Михаил оправил складки моего домашнего платья:

– Вши у меня были, в тепле отогрелись,и ну скакать. Ну я от греха всю одежу в печи спалил, башку вымыл с дустом, чуть волосья не вылезли, а переодеться во что не нашел, нету в доме ни штанов на меня, ни еще чего мужского. Снять?

– Ну уж нет, - хихикнула я, - только голыx мужиков мне в спальне не доставало,или хочешь на манер античных мыслителей обернутым в простыню ходить? Носи пока мое, после купим тебе новую одежду.

Устала я изрядно, настолько, что думать связно не получалось.

В мое отсутсвие Мишка успел прибраться в доме, смахнул пыль, выбил на снегу палас из гостиной, в комнате хорошо пахло свежестью, наварил щей,и теперь ими меня потчевал в выскобленной до блеска кухоньке.

– Экий ты хозяйственный, – похвалила я, – и готовишь перфектно.

Он зарделся:

– А Зара-то провидица как же?

Я пожала плечами:

– Тревожиться пока рано, может в гости она к кому поехала. Сколько ее нет? Меньше cуток? В управе заявления о пропаже не примут…

Запнувшись, я хлопнула себя по лбу. Мне же в приказ утром идти. Волков приглашал на опознание. Волков Григорий Ильич, холостой, собою пригожий и в дом Бобруйских допущенный. Предложу ему сделку, я тебе, Григорий Ильич,то-то и то-то, а ты мне семейство купеческое опроси по анкетному листочку, который я сей же миг составлю. Хорошо? Да. Только про «то-то и то-то» надо поразмыслить. Что именно взамен услуги предложить?

А Губешкина? Про нее тоже сообщу, вдруг прислушаются. Или нет? Хозяйка уехала к клиенту ночью,тайно, денег ей посулили сверх меры. Шутка ли, двести рублей. Ладно, обождет покаместь.

Когда мы с Мишкой уже сопели в четыре дырочки в спальне, я в кровати, он на кушетке, застеленной обнаруженным в хозяйском шифоньере бельем, пацан шепотом спросил:

– Γеля, только не серчай,ты кто?

– Что кто? - сонно пробормотала я.

– Кто ты такая? Ведь не репортерша столичная? Я,когда одежу себе подбирал, револьвер нашел.

– Барышне без револьвера в дороге никак.

– И мундир чиновничий.

Хихикнув, я переспросила:

– Петлички опознал, сыскарь доморощенный? Я, Михаил, надворная советница из чародейского приказа Мокошь-града.