Глава 2

Нет, в здоровую мистику я верила сколько себя помню. Как можно не верить в то, что реально существует? Вопрос второй, что реальная, разумная, просто еще не объясненная наукой мистика официально тоже приравнивается к мракобесию. А человека, который в нее верит, люди, мыслящие практичными категориями, автоматом относят к числу неадекватов.

Так, посмеиваясь, называл себя и отец Ларисы, обозначая таким образом (на всякий случай, наверное) очередной свой рассказ, как «небывальщину». Но мы-то знали, что сейчас услышим исключительно правдивую историю, имеющую мистический подтекст. За сорок с лишним лет археологических изысканий и раскопок Михаил Аронович Шмелевич видел всякое. Особенно учитывая то, что раскопы зачастую делаются на местах старых захоронений.

Я была самой близкой подругой единственной его дочери и своим человеком в их семье, так что многие из его рассказов слышала собственными ушами. Не верить Лариному отцу причин у меня не было. Я с детства слушала эти истории, привыкая мыслить чуть шире, чем принято.

- Я ведь «экспидишник» с двенадцати лет… И мои байки (назовем их так) не всегда можно вписать в рамки обыденного. Есть, конечно, отдельные случаи, которые с большой натяжкой, но можно объяснить, притянув объяснение буквально за уши и на этом – всё, забыть.

- Не нужно! Неправда, пап! - пискнула Лариса.

- Правда-правда, Ларчик. Жизнь и так почти каждый день делает нам сюрпризы и если есть возможность хоть как-то на этот счет успокоиться, то почему и нет?

- А пример, Михаил Аронович? В чем вы успокоились? – докапывалась я.

- Легко, Оленька! Примеров разных несуразностей лично у меня вагон и маленькая тележка. Но я говорил не о себе, - запыхтел он трубкой. И ароматный дым с яркой ноткой сушеной вишни красиво окутал аккуратную седую бородку и подвижные кустистые брови, странным образом только и сохранившие свой изначально темный цвет.

- С вещами, которые не вписываются в привычную картину мира, встречались если и не абсолютно все люди, то большинство. И знаете, что они делают? Полностью или частично стирают из своей памяти то, что в их виденье и понимание мира не вписывается. Потому что с этим трудно жить. Пытливый по природе своей ум мучительно требует объяснений и не находя их, теряется в привычной действительности. И вот люди помогают себе, нечаянно подменяя понятия и воспоминания - так удобнее! А иногда это вопрос выживания. Если я чем-то отличаюсь от этих людей, то только одним: я дал себе труд фиксировать эти явления и вообще никак их не объяснять. Потому что каждый еврей скажет вам – глубже копать, значит найти больше грязи. Неприятностей то есть, в нашем случае, - поднял он палец, увидев, что мы рвемся задавать вопросы. И продолжил:

- В широком доступе сейчас куча прелюбопытных историй, но нужно признать, что, когда человек что-то выдумывает, он выдумывает в рамках человеческой логики. Но есть случаи, которые в эту логику не вписываются - начинаются ничем и заканчиваются ничем. Смысл эпизода непонятен, толку даже по здравому размышлению - ноль... ни толку, ни проку, как говорится... Вот это и есть то самое пока еще непознанное. Но вернемся к моим личным примерам… - пыхтел он трубкой.

А я смотрела во все глаза, слушала во все уши и потихоньку, нечаянно влюблялась первой своей шестнадцатилетней любовью в пожилого, по тем моим меркам, сорока-шестилетнего человека. Об этом моем грехе никто никогда не узнал. Но, наверное, так я взрослела и умнела, набирая жизненный опыт. Так я открыла для себя, что внешность - не так и важно, возраст тоже. Доходы и статус, это просто дополнительная демонстрация личностной зрелости, а значит и успешности. И важен даже не сам человек, а то, из чего состоит его душа, потому что главное – она. И только если тебе откроется ее суть, и ты трепетно зазвучишь ей в унисон… когда мужчина станет интересен тебе почти маниакально, до желания слиться с ним в первую очередь душами, забрать его себе целиком и полностью, заслужить его уважение и быть достойной его…

Короче, благодаря этой детской влюбленности я в свое время не упустила Ивана. А тот рассказ помнила до сих пор:

- Однажды в одном учебном учреждении я собирал материал для диссертации, смотрел там статуэтки… и вдруг среди них я вижу маленькую статуэточку, изображающую человека с огромными миндалевидными глазами и с ушами вот здесь вот, - длинным движением обозначил он место и форму всем знакомых эльфийских ушек.

- Когда я опять смотрю эти статуэтки – ее там нет. Она вот только была и тут же исчезла. Через несколько дней в столовой этого же учреждения ко мне за стол подсаживается человек. Я уже не помню, о чем мы с ним говорили. Разговор был несущественным, буквально ни о чем. И вот в процессе он отбрасывает рукой назад длинные волосы, и я вижу у него ухо, находящееся вот здесь… Он внимательно на меня смотрит… реакции с моей стороны не было - лицо держать я умею. И человек уходит, - мотнул он головой, - это было в девяносто втором году. Много позже, уже в нулевые, одна девушка заблудилась возле Красноярского академгородка. И вдруг выходит какой-то человек и говорит:

- А давайте я вас выведу.

- Да, конечно, спасибо...

Идут, о чем-то разговаривают, уже выходят на трассу, и он ее ориентирует:

- Вон там академгородок, там университет, там вон дачи...

И вдруг она поворачивается и видит, что его уши находятся не там, где у человека, - резче и сильнее пыхтит трубка Шмелевича, а мы уже почти не дышим.

- А потом при раскопках… Черноозёрья, если я не ошибаюсь, на юге Красноярского края, находят в раскопе костяные статуэтки, которым примерно четыре тысячи лет. И там изображение тоже… существа, у которого не там находятся уши. Вот вам тот самый случай, когда я ничем не могу подтвердить, что видел, общался и так далее. Да? Но я участник на самом деле и у меня нет причин думать, к примеру, что я сошел с ума.

- Почему же ты тогда, папа…?! – вскинулась Лара.

- Почему после этого я не занимаюсь вопросами космических пришельцев? Потому что со мной тогда все станет ясно, - покрутил он пальцем у своего виска и театрально взмахнул рукой: - Шмелевич окончательно свихнулся. Но по этому поводу я вот что имею сказать: или мы считаем Вселенную вечной и бесконечной… и тогда не может быть, чтобы между нас не ходили космические Миклухо-Маклаи, которые живут среди нас, как жил он среди папуасов… Или же мы не считаем Вселенную вечной и бесконечной. Но я этого не говорил, а вы не слышали и заниматься я этим не буду, потому что сразу же стану сумасшедшим в глазах общества. То есть явное дело – больной же человек!

Я слушала его рассказы, как завороженная.

Наверное, Раиса Яковлевна, мама Ларисы, видела мою влюбленность. С высокой долей вероятности могу предположить, что сам объект о ней даже не подозревал или просто не воспринимал, как что-то стоящее внимания. Явно ведь наработал стойкий иммунитет на это дело, работая со студентами. И вот это умолчание и будто бы невнимание старших Шмелевичей, которые на самом деле были, скорее всего, деликатностью и признанием моего права на чувства, делали этих людей, их личные принципы и семейные отношения идеалом для меня и примером для подражания на будущее. Год за годом всё в этой семье происходило на моих глазах…

Однажды за чаем в ответ на какую-то реплику жены Шмелевич тихо засмеялся:

- Лучше бы ты ревновала меня к молоденьким студенткам, Раинька - ревновать к любимой работе дело очень неблагодарное.

- Мне лучше знать, Миша, что и как тут делать, - печально ответила она, - молоденькие студентки не отберут тебя у меня, для этого ты слишком умен, а вот твоя работа…

Так и случилось. С одной из экспедиций Ларисиного отца привезли неживым. Я тогда была уже замужем и любила своего Ваню, но переживала сильно. Пару раз носила красивые камушки на могилу профессора, как у них это принято – не цветы. А потом запретила себе туда ходить, потому что и в самом деле будто оставляла вместе с теми камушками частичку своей души рядом с ним. Я долго скучала по его чуть сумбурным рассказам и быстрому говорку, по ароматному табачному дыму и теплой атмосфере внимания и заботы супругов друг о друге не напоказ, а потому что вот так… и только так для них и возможно было.

А его мистические рассказы в свое время, наверное, сделали моё мировоззрение, как у них говорят. Я стала смотреть на людей под иным ракурсом, с точки зрения интересности их для меня и полезности общения с ними. Быстрее взрослела и умнела, наверное.

Он получал свой жизненный опыт на раскопах и в экспедициях, в общении с очень многими и разными людьми, а я перенимала его с удивительными рассказами, его мыслями по этому поводу, комментариями... Мир разнообразен! Настолько, что от этого даже страшно и хорошо, что не всё это многообразие мы видим, а если вдруг… то находим пускай даже и самое нелепое объяснение нечаянно увиденному и благополучно о нем забываем, потому что так проще жить.

Где-то через год после ухода Лариного отца мы с ней поехали в одно место. Это была поездка в память о нем и туда, где можно было буквально коснуться его рассказов, почувствовав их материалистичность.

Пушкинский заповедник, городище Воронич возле Тригорского… В древности там был городок, крепость, а теперь крохотное кладбище. Мы с Ларой взяли экскурсию по дому и парку поместья, прошли и к старинному городищу. Летний погожий день, раздолье вокруг… Широченный простор с громадами облаков над головой и заливными лугами с извилистой лентой реки внизу. Виды такие, что без преувеличения дух спирает, а у меня в ушах будто живой звучит быстрый говорок:

- И связано у меня с этим местом целых три странноватых воспоминания. Первое – есть там такой крутой эскарпированный склон, то есть такой склон… сделанный очень крутым. Возле него даже днем неприятно ходить. Ну ладно… будем считать, что это я такой нервный, но там неприятно находиться очень многим людям. Вот такое место. И что там может быть? – пыхтел он своей трубкой, - там в землю зарыт большой деревянный ящик с камнями, чтобы держать склон крутым, а я думаю, что в нем еще и люди… Говорил об этом с экскурсоводом. Ну нет, так нет! Но тяжелое впечатление от места есть. Я ходил по всему городищу свободно, но туда старался не подходить даже днем.

И второе… - лукаво улыбался он, - есть в Тригорском любимая скамеечка Вындомского, которую в наше время вольно переименовали в скамью Онегина. Александр Максимович Вындомский основал это имение и похоронен был потом на городище Воронич, а его внук - собственно Вульф, как раз и есть тот человек, что увел Анну Керн у Пушкина. Любопытный был субъект – глубоко и серьезно интересовался спиритизмом и с помощью сеансов пытался ни много, ни мало – вызнать причину таланта Александра Сергеевича. Ну мы не о Вульфе… любил Вындомский сидеть на этой скамеечке – с удивительным видом на лесистые холмы и реку Сороть. И-и-и… мои студенты вдруг прибежали в панике – какая-то большая фигура метра четыре ростом и большое лицо смотрит сверху вниз… А я к тому времени уже знал, что, если в Инженерном замке стоит портьера под углом… - показал он, поставив руку параллельно земле, неспешно оглядел нас и продолжил:

- И начинаются странные звуковые эффекты, нужно сказать «здравствуйте, Ваше Величество». И любые эффекты исчезают… И когда я вместе с одной девушкой из экспедиции сидел на этом месте, она вдруг говорит – смотрите, смотрите! И да – огромная фигура… Причем на первый взгляд будто в темной ночной рубашке, а это плащ, представьте себе, такой старинный с завязкой у шеи - бантиком. Большое лицо… прижизненные портреты не сохранились, а рисовать я не умею, но лицо его хорошо помню даже сейчас. Но вот он склонился к нам и так смотрит, чуть улыбаясь. И я говорю – «здравствуйте, Александр Максимович». Девушка повторила то же самое. Фигура исчезла. Это было лично со мной и, получается, у меня есть свидетель живой… - задумался он.

- И остальные студенты… я научил их как нужно говорить и кому-то это пригодилось. И еще одно… когда ночью идешь по тропинкам Тригорского, то по дорожкам движутся такие жидкие световые столбы. Они ведут себя очень целенаправленно… идешь по дорожке и видишь, что один отсекает тебя справа, другой слева, третий спереди. Но если свернешь на газончик, то они туда не сворачивают, двигаются исключительно по тропинкам. Сошел ты на травку и тебя перестают замечать… Их легко обогнать, уйти от них, потому что движутся они неспешно. И опять же – выйдешь за пределы парка и нет их, только в самом парке… Может это туман, может еще что и тогда не только я, но и студенты там собрались не совсем нормальные все, невротики…

- Ну зачем так психовать, Миша? Понятно же, что там не просто так, - качнула головой Раиса Яковлевна, - и жизнь намного сложнее, чем кучка невротиков в тумане. Да… а почему мне ты не показал этих призраков, не провел там ночью?

- Побоялся… ты ходила тогда Ларочкой. Я совсем не хотел, чтобы ты туда приезжала, помнишь? Слишком уж… необычное там место.

- Если бы я иногда не приезжала к тебе сама, то и нашей Ларочки до сих пор бы не было, - отрезала она.

Наверное, мы с Ларкой слишком хотели увидеть все это, слишком ждали подтверждения его словам, будто это дало бы коснуться его памяти или частички его души, которую он явно отдал тем местам. Не знаю, что бы мы сделали, увидев огромный призрак помещика или те туманные столбы? Набросились бы в дурном энтузиазме с разговорами или кинулись удирать с дикими криками?

Не всем везет, наверное, увидеть и узнать что-то подобное или не все готовы к такому, не способны воспринять в силу более простой душевной организации. Икто-тооб этом знает…

И вот лежу я в своей квартире и в своей постели и думаю – а с какого такого этоткто-товдруг решил, что я готова участвовать в этих снах? И что мне может быть интересно происходящее в них. А интерес и сопереживание должны быть, иначе теряется всякий смысл моего присутствия там и не важно – виртуального или физического. «Ведь понятно же, что там не просто так»! Иначе не повторялось бы из ночи в ночь одно и то же, и с каждым сном я не становилась бы ближе к той эпопее.

Она прорывалась в мою личную реальность то ветерком, обдувающим мокрое от слез лицо… то пугающим криком птицы, заставившим дернуться в страхе… то тяжелый подол длинного платья запутался в ногах, добавляя ко всем чувствам еще и досаду. А потом вообще – травма. Это уже ни в какие ворота! И очень целенаправленно все, как бы даже по нарастающей. Будто и меня постепенно «отсекают», загоняют во все это, приучают к смирению и мысли какой-то там…

Шагнуть бы с этой кривой тропинки да на травку… но от моих призраков так просто не избавиться, похоже.

Кому и что от меня нужно? И почему мне вдруг вспомнилась отчаянная моя первая влюбленность? Или это было что-то другое и так формировался мой идеал мужчины на будущее? Я готовилась взрослеть и обязательно стать счастливой. С замечательным человеком ничуть не хуже Михаила Шмелевича. Кто знает?

Но сейчас, вспоминая Михаила Ароновича, я сделала вывод, что сегодня мне нужно быть готовой абсолютно ко всему именно потому, что мир многообразен. И случиться в нем может все, что угодно, потому что Вселенная таки вечна и бесконечна, а еще она иногда чудит. И если я стала так нужна где-то там и пока что (или уже совсем) не нужна здесь, то от меня мало что зависит, на самом деле.

И тогда нужно предупредить своих, а то мало ли? Чувство какое-то странное, стремное… предопределенности, наверное - оно есть. А может ничего и не нужно, никаких предупреждений, но вдруг все-таки? Им будет легче, если моя… мой уход будет связан с красивой загадкой и тайной, а не станет исключительно семейным несчастьем.

Годами я нечаянно впитывала еще и пофигистски-практичную еврейскую жизненную позицию. В том числе: не можешь чего-то предотвратить – возглавь, но не бездействуй, иначе уйдет выгода. А она может быть разной, откуда нам знать? Долгоиграющей, скрытой, тайной… мало ли? Но не просто же так – именно я?

И я написала записку, удивляясь самой себе и будучи на 99,9% уверена, что утром сама же сомну ее в руке и выброшу в мусорное ведро.

«Больше недели мне снятся красивые, но опасные сны. То ли другой мир, то ли другой, намного более ранний век. Там глубоко несчастная измученная женщина бредет по залитому лунным светом лесу. Куда, зачем? Непонятно. Но ей нужна моя помощь, это уже ясно. Как это будет? Может и никак. Или что-то случится… и тогда я справлюсь достаточно быстро или чего доброго, могу остаться там навсегда, но тоже обязательно справлюсь – уверена. Тут как кривая вывезет. Но я слишком сильно люблю вас всех и считаю, что совсем уходить мне еще рано, даже если к Ване. Думаю, что вернусь, потому что настроена я решительно и зло».

И еще немного подумав, дописала, иронично хмыкнув – «Спокойной ночи, дурында великовозрастная!»

Бред? Да бред, конечно! Но уснула я в этот раз на удивление спокойно, безо всяких трясучек и страхов, ставших уже почти привычными.