ГЛАВА 16

Нет, я не ушла и не уехала. Была в этом доля мазохизма или я такая дура. Но я просто не смогла. Пришла к себе и полночи простояла в ванной, глядя на свое отражение в зеркале. Абсолютно голая со следами от его пальцев на теле, со следами от слишком яростных поцелуев.

И как тот наркоман, который не в силах отказаться от наркотика ударила ладонями по зеркалу. Черта с два я смогу уйти. Все. Меня зацепило новой инъекцией после долгосрочной ремиссии. Я опять плотно «сижу» на НЕМ. И ничего мне с этим не сделать. Да и не хочу я ничего, ничего и никого. Не знаю, что дальше будет и во что это все закрутится, но отказаться от своего кайфа не могу. И не хочу.

Легла рядом с Волчонком и смотрела на него в свете ночника, гладила темные волосы, по-детски округлые щеки. Похож. Как же он похож на своего отца. Особенно лоб и глаза. Как до сих пор никто не заметил я даже не знаю. Мне казалось, что они как две капли воды. Только один старше, а другой младше. И с каждым днем я открывала все более новые черты лица.

Еще раз лоб малыша тронула и нахмурилась, прижалась к нему губами, потом веком — горячий. Или мне кажется. И градусника нет. Нет даже лекарств никаких. Когда от Устиньи уходила забыла все даже настойку ее от жара. До утра прикладывала к лобику компресс с уксусом. А утром Раиса нашла в аптечке детский «Нурофен». Остался говорит от одной из работниц. Я попросила ее присмотреть за Волчонком и поехала в город купить травки, которые обычно Устя давала от лихорадки, лекарства и градусник. Устинья мне всегда говорила, что торопиться бежать по врачам не надо. Пока болезнь разовьется и станет все ясно, организм должен дня три бороться. Бывает, что через три дня хворь (так она все болезни называла) сама проходит, а бывает оставляет свои следы и становиться видно какой орган она поразила. Если дней семь плохо, то тогда уже к врачу бежать. Прописывать химию всякую (она всегда была против антибиотиков, но признавала, что есть болезни, при которых без них не обойтись) К врачам мы не ходили баба Устя сама с болезнями справлялась и меня научила. Немного. Такому всю жизнь учатся.

Я поехала в город на первом же автобусе. Лекарства купила в аптеке и травки на рынке, потом ходила по станции и книжным киоскам, ожидая автобус обратно. Нечаянно наткнулась на учебник по шрифту Брайля. Перед тем как купить пролистала его и от радости, что наконец-то нашла начала ковыряться в кошельке. Пока вдруг не увидела, как возле остановки затормозила черная машина с тонированными стеклами. Я вначале снова опустила взгляд на книгу, а потом резко подняла голову — из машины вышел Тимур… Бычок. Тот самый, которого я бутылкой «разрисовала». С ним несколько типов быдловатого вида. Осматриваются по сторонам. Тимур на часы посмотрел, а те словно ищут кого-то.

И я не верю в совпадения. Вряд ли они сюда приехали за бутылкой пива или купить журнальчик. Только как узнали? Откуда?

Они здесь ищут меня. Я даже увидела, как один из типов показывает людям фотку… Скорей всего мою. Чеееерт. Через пять минут придет мой автобус. Если не успею следующий ждать очень долго, и я опоздаю… Но подойти к остановке означало лицом к лицу столкнуться с этим ублюдком, который вообразил себя царьком этого мира и теперь искал меня, явно не для того, чтобы одарить меня цветами.

— Вы платить думаете? Если нет, то отдайте мне книгу.

Я протянула девушке из киоска деньги за книгу и спрятала учебник в сумку, продолжая поглядывать на рыскающих по остановке бешеных псин и их такого же бешеного хозяина. Даже издалека было видно, что у него на щеке остался шрам.

Ничего. Метка, что ты извращенец и насильник тебе не помешает.

Подъехал автобус, и я подумала о том, что может, если подойти сзади и юркнуть в последнюю дверь я успею уехать так чтоб они меня не заметили.

Я медленно выдохнула и стараясь не мельтешить начала двигаться в сторону автобуса позади толпящихся на остановке людей, пробираясь к задним дверям.

Я уже почти добралась как вдруг один из типов посмотрел прямо на меня и его глаза округлились от неверия в свою удачу. Он вначале даже задохнулся от переполнявших его эмоций. Открыл рот и указал на меня пальуцем.

— Тимуууур! Вот она! Вот сучкаааа!

Я бросилась бежать. Не ожидая кто отреагмрует и как. Я просто мчалась в сторону лесопосадки, которая расположилась сразу за автостанцией.

— Держи ее! Лови тварь!

Я петляла вокруг киосков, лотков с товарами, пряталась у прилавков. Но они шли по пятам. Разделились, чтобы меня поймать.

Тяжело дыша затаилась у одного из ларьков, как вдруг кто-то схватил меня за локоть. От ужаса я вскрикнула и тут же замолчала, увидев ту самую девушку, которая продала мне книгу.

— Идем, у меня пересидишь. Они не найдут.

Она спрятала меня в киоске. Налила мне крепкий черный кофе без сахара и наблюдала за суетой на станции. Отморозки бегали там еще около получаса. Искали, рыскали, толкали людей, кого-то избили. Когда показались менты они все же скрылись из вида в своей машине.

— Ну все. Они свалили. — сообщила мне девушка и протянула сигарету, — Будешь? А то дрожишь вся.

— Нет, спасибо я не курю.

— А я вот никак бросить не могу. Курю от безделья.

— Спасибо большое, что помогла.

— Да не за что, — она посмотрела на мою сумку из которой выглядывал не вместившийся туда учебник, — у меня отец слепой был. Так и не выучил Брайль. Я выучила, а он нет. На весь мир обозлился. Ненавидел каждого, кто к нему еще приблизиться не успел. За то, что они видят, а он нет. На стройке всю жизнь отработал. Очки не надевал при сварке… начал слепнуть, когда мне лет пять было. К моим десяти ослеп на оба глаза. Мы с мамой помочь ему всегда хотели, облегчить его жизнь… а он нас и за это ненавидел. Страшное это наказание слепота. Самое страшное из всего, что можно придумать.

— Страшное… да… — перед глазами возникло лицо Захара и его отрешенный потерянный взгляд.

— Терпения много надо… и понимание, что им тяжелее любых других людей с особенностями, если слепота приобретенная тяжелее втройне. Ты для кого книгу купила?

Я ей ничего не ответила. Не была я открытым человеком, не могла вот так просто обсудить что-либо из своей личной жизни.

— А кроме этого номера автобуса в коттеджный поселок еще транспорт ходит?

— Нет. Надо следующий ждать или пешком через посадку минут сорок.

* * *

К дому я подходила с окончательно истертыми пятками, подыхающая от жажды и совершенно разбитая. Всю дорогу думала о том, как они разнюхали на какой остановке и в котором часу я бываю. Ведь они искали меня именно там. Они знали, что я с утра буду ехать именно этим автобусом и знали куда.

Думаю, им не составит труда так же отыскать потом и где я работаю. Всего-то допросить водителей на какой остановке я выхожу, а там уже и искать особо не надо. Я примелькалась всем, кому только можно. Каждый день пешком с Гришей на остановку шлепаем. Нас с каждого окна видно.

Я зашла за ворота по пропуску и, глянув на часы, ужаснулась — я не просто опоздала на работу я на нее можно сказать не пришла. И по посадке шла не сорок минут, а все полтора часа. А еще надо Волчонку дать лекарства и усадить его за мультики или раскраски.

Я быстрым шагом пошла к флигелю и… мне оставалось буквально пару шагов, как я остановилась и замерла. Вросла в тротуарную плитку. Намертво. Так что ни шагу, ни вздоха. Они стояли друг напротив друга. Отец и сын. Невероятно маленький Гришка, с задранной кверху мордашкой и сжатыми кулачками и Захар, который вроде, как и смотрит вниз, но конечно же не видит ребенка… Но стало страшно, что увидят другие… а также стало страшно, что это будет последний день моей работы… Так как с детьми здесь быть запрещено, да еще я и опоздала.

Я не знала каким образом произошла эта встреча и кто и кого нашел… Но она произошла. И я, затаив дыхание смотрела на них обоих, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Тяжело дыша, я смотрела на них обоих, прижав руки к груди. А потом Захар поднял руку с палкой и я чуть не закричала … в моем мозгу вспыхнула картинка, что он сейчас ударит Волчонка… а вместо этого мой сын взял трость у Барского и покрутил в руках. Я не услышала, а скорее прочла по его губам «ух тыыыы».

А потом до меня донесся его голос очень бодрый и даже восхищенный:

— Как Солвиголова…

Есть в этом что-то преступное — наблюдать за своим сыном и за его отцом, за их встречей, которую всеми силами хотела бы предотвратить и в тот же момент желая всем своим существом, чтобы Захар узнал нас обоих. Почувствовал своего мальчика. Абсурдно-безумное желание. Если учесть, что этот человек желал нам обоим смерти и ненавидел этого ребенка еще с момента зачатия. Предлагал уничтожить едва узнал о его существовании.

— Кто такой Сорвиголова? — спросил Захар — И ты откуда взялся здесь?

— Я — Волчонок. Я с мамой приехал.

— Кто твоя мама?

И у меня все похолодело внутри.

— Мама Таня, а еще ее баба Устя называет Се…

— Со мной приехал!

Перебила я и приблизилась к ним, медленно выдыхая и глядя на Волчонка, который радостно взвизгнул и бросился ко мне.

— Мама… мама. мама… Он и правда не бабайка. Он клаааассный. И совсем не страшный. У него палка и он ничего не видит, а еще…

Я смотрела на Захара, кусая губы, а он растерянно вглядывался в нашу сторону и его взгляд… он был очень странным, словно впервые не пустым, словно наполненным какой-то тоской или отчаянием. А мне стало страшно, что сейчас он нас выгонит, ведь находиться в доме с детьми запрещено…

— Грише всего лишь пять лет, он не шумный мальчик и нигде лазить не будет. Утром я вожу его в садик. Вы даже не почувствуете, что он здесь. Он никому не будет мешать. Я знаю, что запрещено приводить детей и… Мне просто не к кому его отправить.

— Да, у меня нет бабушки и дедушки. Мама силота. Есть Устинья, но мы от нее сбежали, потому что маму хотели обидеть плохие дядьки и полиция.

— Гришаааа! — Я присела на корточки перед Волчонком, в отчаянии глядя то на него, то на Захара.

— Как интересно. Не зря говорят, что устами младенца глаголет истина. — усмехнулся Барский, чуть поджав нижнюю губу, — так значит дядьки и проблемы с полицией?

— Нет. Вы не так поняли. У меня нет никаких проблем с полицией. Я не преступница!

Моя и так зыбкая позиция в этом доме в эту секунду показалась мне карточным домиком из которого мой сын только что выдернул карту и тот начал разваливаться на глазах.

— Тогда кто ты? То, что ты лгунья мы уже выяснили. Дважды, а то и трижды. То, что ты опоздала на работу мы уже тоже знаем.

— Он хотел маму обидеть, а она ему лицо лазукласила. Мама холосая. Она не лгунья!

Захар снова усмехнулся. И я не могла понять он злится или все что говорит Гриша его забавляет.

— Разукрасила значит? Это как?

— Отбила горлышко бутылки и… нарисовала пару черточек на его физиономии, — сказала я и поправила воротничок Гришиной рубашки, — когда он решил, что ему все позволено. А так как жертва сынок местного олигарха, то пришлось уехать искать работу в другом месте.

Я пригладила волосы Гришки, щелкнула по носу и прижала к себе. Мелкий предатель. Сдал с потрохами.

— А утром на автобусе возишь?

— Да. Я обычно успеваю. В семь выезжаем, и я как раз к началу работы возвращаюсь. Но Гриша приболел немного и пришлось дома оставить. Я в город поехала за лекарствами и опоздала на обратный автобус, пришлось пешком, поэтому опоздала… Простите, этого больше не повторится. И…

Барский достал с кармана сотовый, а я сжала ручку Гриши, внутренне напрягаясь всем телом. Ну вот и все. Сейчас скажет Макару, чтоб тот рассчитал меня. Чееерт! Волчееек! Что ж ты наделал? Зачем вышел на улицу? Я же просила тебя дома сидеть и рисовать.

— Макар, я так понимаю ты в курсе, что во флигеле находится маленький ребенок?

— Захар Аркадьевич, я говорил Раисе, но у нас была нехватка кадров и…

— Я хочу, чтоб с завтрашнего дня…

«Их обоих здесь не было…»- мысленно закончила я фразу.

— Чтоб с завтрашнего дня мальчика отвозил в садик твой человек.

Я не верила своим ушам, не верила, что он это говорит. Вот этими губами, вот в этот сотовый. У меня на глазах.

— Ээээ… хорошо, как скажете.

— С этого момента ты отвечаешь за это.

— Да, я понял.

— Вот и хорошо, что ты у меня такой понятливый. Придумай заодно причину посерьёзнее как получилось так, что здесь находится работница, у которой проблема с полицией, маленький ребёнок и которая опаздывает на работу.

Выключил сотовый и сунул обратно в карман. Гриша смотрел то на меня, то Захара. Он выглядел ужасно растерянным. Как и я. Я ничего не могла понять. Меня увольняют? Если да, то почему распорядился возить сына по утрам?

— Я хочу съесть свой завтрак в ближайшие полчаса.

Я тяжело выдохнула и посмотрела на ребенка. Если бы не опоздала уже сделал б завтрак и вышла на перерыв, потом уложила бы его на дневной сон. И куда мне его теперь деть?

— А чтоб ты быстрее его приготовила мы с твоим Гришей пойдем ко мне. Пойдешь играть в шахматы, мужик?

Спросил у малыша, а я стиснула пальцы в кулаки. Господи! Я ведь совсем к этому не готова. Вот ко всему этому. А что если Гриша что-то скажет или… или как-то меня выдаст? Достаточно только имени и Барский может начать складывать свой пазл.

— Что такое? Задумалась? Боишься отпустить сына с Монстром? Или как там вы меня между собой называли? Бабайка? — он расхохотался… нет, не злобно и не саркастично, а искренне и мне захотелось рассмеяться вместе с ним и одновременно расплакаться. Видеть их рядом это так больно, это так непередаваемо чувствительно, что кажется у меня все нервы обнажились и их задевает лезвием опасной бритвы.

— Я не умею иглать в те штуки.

— В шахматы?

Гриша кивнул, потом спохватился

— Да.

— Я научу. Пойдем? Или ты за мамкину юбку держишься? Мужик ты или нет?

Протянул большую ладонь, и я… я была уверена, что мой сын никуда с ним не пойдет. Но, оказывается, я его не знала. Не знала ни с каких сторон кроме той, к которой привыкла. А мой Волчонок выпустил мою руку и вложил маленькую ладошку в ладонь своего отца, и я закусила губу, так сильно, что на глазах выступили слезы. Или они выступили еще до этого.

— Поторопись с гренками мы голодны. Ты уже завтракал?

Захар спросил так непринужденно словно знал моего сына … нашего… нет! Моего! Целую вечность.

— Да.

— А я нет.

— Ты не ешь манную кашу? Мне мама утлом давала.

— Нет. Я ее не люблю.

— И я не люблю

Мои глаза широко распахнулись. Как это не любит? Он же ест ее каждое утро! Устинья готовила и ел ведь.

— Ем, чтоб мама не ластлаивалась, но я ее ненавижу.

Ну вот и приехали.

— Там эти мерзкие комочки, да?

— Ага. У мамы их немного, а у Лаисы много и она воняет маслом.

— Да. У Раисы с готовкой не сложилось. А гренки с чесноком любишь?

— Гренки люблю, а чеснок колет язык.

— Ладно ты будешь без чеснока, а я с чесноком.

Я готовила, как метеор. Внутри все впервые за столько времени ликовало. Буквально разрывалось от совершенно дурацкой радости, легкости, от какого-то ощущения маленького счастья. Глупо так. Ведь ничего особенного не произошло, но я все еще видела перед глазами их обоих, держащихся за руки и у меня так сладко ныло в груди, так замирало там все, и мечты … мечты, они лезли в голову, они покрывали все раны нежнейшим слоем бальзама.

— Татьяна, ты где была? — обернулась к Раисе, сжимая в пальцах чайник.

— В город ездила… за лекарством для Гриши.

— А мне почему не сказала? Сегодня машина отправилась за продуктами могли и тебя подбросить.

— Я не знала и…

Раиса осмотрелась по сторонам и подошла ко мне вплотную:

— Будь осторожна с Янкой. Зуб она на тебя наточила, если решит, что тебя здесь не должно быть даже я помочь не смогу. Подставит, подсидит так что никто не подкопается.

Я поднялась по лестнице с подносом и остановилась в дверях кабинета Барского. Они сидели друг напротив друга за столом. Точнее Гриша стоял на коленях на стуле. А Захар откинулся на спинку кресла. Перед ними шахматная доска и расставленные на ней фигуры.

— А как ты будешь играть? Ты же не видишь.

Я вошла в кабинет и поставила поднос на стол.

— Можно разметить шахматную доску. Подписать или пронумеровать каждую клетку, — сказала я и Барский чуть прищурился.

— Я могу это сделать. Вечером.

— Сделай. А то в этом склепе можно подохнуть от скуки.

— А что такое склеп? — сппросил Гриша прокручивая в пальцах шахматную фигурку.

— Это могила. — ответила я.

— Неее. Это такое темное место, где воняет сыростью, бегают пауки и памятники покрываются пылью.

Барский потянулся за гренкой и когда с наслаждением надкусил я невольно улыбнулась.

— Мам, ты такая класивая когда улыбаешься.

Барский чуть склонил голову к плечу и откусил еще кусок хлеба.

— Правильно маме надо делать комплименты. А какая твоя мама, Гриша? Какого цвета у нее волосы?

Снова все дернулось в груди. Испугалась. Даже дышать перестала.

— Мы пойдем. Я отведу его во флигель, чтоб не мешал вам. Потом вернусь убрать в вашей комнате.

— Я кажется не говорил, что твой сын мне мешает.

— Ему надо принять лекарства он приболел и потом укладывать спать. Он спит днем.

— Я не хочу лекалства и не хочу спать. Я иглать хочу!

Я схватила сына за руку и стянула со стула. Радость как-то мгновенно испарилась. Не знаю почему. Она вдруг мутировала и стала отдавать горечью на языке. Это все не настоящее и никогда настоящим не станет. Этот человек убить нас обоих хотел… А я просто сумасшедшая идиотка, если решила, что все может быть иначе.

— Ну ладно. Делай, что мать говорит.

Облегчение я испытала только когда мы оказались во флигеле, и я напоила Гришу чаем на травах и уложила в кровать. Он выглядел взбудораженным и очень перевозбужденным. И… как ни странно ему понравился Захар. Он постоянно о нем говорил. Не переставая. Спрашивал или размышлял вслух. А перед тем, как уснуть вдруг заявил…

— Он похож на волка. Умного и очень сильного. Я хочу вырасти и стать таким как он.

Усмехнулась и погладила по непослушным темным волосам. Знал бы ты, малыш, насколько ты уже на него похож.

* * *

После уборки в комнате и кабинете я уже собиралась уходить. Подошла закрыть окно и застыла, облокотившись руками на подоконник. Захар стоял на каменном плато, а через несколько сантиметров начиналась лестница из высоких каменных ступеней, ведущих вниз в сад. Я не сразу поняла почему он стоит и не двигается. А потом заметила, что его трость валяется в траве и сверху на нее, кружась, падают листья с клена. Барский неуверенно продвинул ногу вперед, а я выскочила из кабинета, и сама не поняла, как уже выскочила на задний двор в одном домашнем платье. Быстро сбежала по ступеням и, когда запыхавшись, хотела поднять трость он выставил руку в предостерегающем жесте.

— Не сметь! Я не просил!

Закусив губу так и стояла сзади удерживая его трость и не знала, что теперь сказать или сделать.

— Впереди ступенька высокая и глубокая. — сказала и медленно выдохнула. — на расстоянии пары сантиметров от вас.

Сделал шаг и еще один, нащупал ногой выступ и спустился на одну ступень.

— Там еще шесть таких. Ширина примерно с вашу ступню.

Смотрю на красивый четко очерченный на фоне пронзительно синего осеннего неба, профиль, и сердце сжимается. Мне страшно, что он оступится и упадет, а внизу возле цветников выложен декоративный булыжник. Спустился сам на три ступени, потом еще на три и снова остановился.

— Если повернуть налево начнется тропинка в сад, — тихо сказала я и пошла следом за ним. Не гонит, а я и уходить не хочу. Так и идем он медленно, и я плетусь сзади с его тростью в своем тонком платье и не чувствую холода. Хотя кожа мурашками покрылась и зубы вот-вот стучать начнут.

— Здесь растут оранжевые розы. Их должно быть двадцать три.

— Они есть.

— Двадцать три?

Я пересчитала розы. Их действительно было двадцать три кустарника. Один маленький.

— Каждый год досаживают по одному. — сказал Барский и прошел вперед уже более уверенно. — Сколько тебе лет, Татьяна?

— Двадцать… двадцать два, — соврала и больно укусила себя за щеку изнутри.

— Где твои родители?

— Погибли, — ответила быстро и на автомате.

— Давно?

— Я была еще ребёнком.

— Интернат?

— Нееет… я жила с бабушкой.

Господи, дай мне силы лгать правдоподобно и не завраться.

— Устинья ее звать?

— Эээ… да.

— Кто отец Гриши? Ты замужем?

— Нет. Я не замужем. Отец Гриши исчез, когда узнал о беременности и после того как я отказалась делать аборт.

Резко повернул голову в мою сторону.

— И кто его отец? Не тот ублюдок случайно, которого ты разрисовала?

— Нет. Это совсем другой ублюдок.

Сказала и внутри все сжалось. Как же сильно захотелось заорать. Что этот ублюдок стоит сейчас передо мной и считает свои идиотские оранжевые розы в саду.

— Хороший мальчишка у тебя.

Подул ветер, и я обхватила себя руками, чтобы не дрожать. Но Барский видать услышал, как я стучу зубами. Стянул с себя пиджак и протянул мне.

— Надевай и иди в дом. Если замерзнешь и заболеешь кто мне будет готовить гренки?

Я накинула на плечи его пиджак и закуталась в него. Глаза невольно закрылись от наслаждения вдыхать его запах и чувствовать тепло его тела. Так словно если бы это его руки обняли меня за плечи и прижали к себе.

— Иди. Дай мне трость и иди.

Я вложила ему в ладонь палку и пошла к дому. Потом все же остановилась. Обернулась, чтобы жадно смотреть, как он присел на корточки и протянул руку к цветам. Он зарылся в них лицом, втягивая запах, потом гладил их пальцами, как безумный, трогал лепестки, листья. Содрал одну из роз и сдавил стебель ладонью на гравий упала темно-бордовая капля крови. Пальцы Захара сдавили, смяли головку цветка, а потом он начал отрывать лепестки и за засовывать их в рот, яростно разжевывая, натирая ими свое лицо и что-то бормоча. Он испачкал свою светлую рубашку кровью… А мне захотелось бежать от него прочь, чтобы не броситься к нему, не сдавить руками за шею, не начать слизывать и сцеловывать кровь с его пальцев.

Как же дико я любила его в этот момент и так же дик ненавидела. За то, что не могу быть собой, за то, что люблю его, за то, что наш сын никогда не назовет его отцом и за то, что он меня уничтожил и я больше не могу быть собой.

Тыкала шилом, подписывая шахматную доску и снова и снова видела перед глазами Барского ласкающего цветы, а потом безжалостно содравшего один из них и смявший окровавленными пальцами лепестки, запихивающий их себе в рот и смотрящий перед собой безумным и страшным взглядом.