Глава 27

Когда орут: “Сзади!” — оборачивается только дурак.

Майор дураком не был.

Он не стал смотреть.

Он рухнул вбок.

Не красиво. Не героически. Просто — мгновенно, всем телом, туда, где стояла Женечка.

Подхватил ее под ребра, дернул на себя, рывком задвинул себе за спину.

— Сиди!

И только тогда повернулся.

Мужик в черном, кажется, падал. Широкий, тяжелый, в маске. Рассчитывал ударить в спину, снести с ног, придавить к полу.

А попал в пустоту.

Плечо черного провалилось вперед, ботинок скользнул по полу, и в этой крошечной, ничтожной заминке — короче вдоха, — Никитич уже был рядом.

Не встал.

Не выпрямился.

Из низкого положения рванул вперед.

Как зверь.

Плечом — в живот.

Черный охнул глухо, будто из него разом выбили весь воздух.

Майор не дал ему упасть.

Вцепился в куртку, провернул корпусом, впечатал боком в косяк.

Дверь хрустнула.

Никитич дернул его еще раз, ниже, жестче, и ударил коленом — не красиво, не по-киношному, а так, чтобы человек сразу забыл, зачем пришел.

Черный согнулся.

Майор поймал его за шкирку и вынес в коридор.

Именно вынес.

С грохотом.

С треском дерева.

И, кажется, с частью стены.

Они вывалились наружу почти вместе: черный — спиной вперед, Никитич — следом, все еще на нем, все еще давя, все еще готовый ломать.

— Лежать!

Это уже рявкнул Санька.

Из темноты коридора вынырнули его люди. Один прижал черного к полу коленом между лопаток, второй заломил руку, третий сдернул с него маску.

Черный захрипел.

Попытался дернуться.

— Майор! — Санька ухватил Соколовского за плечо. — Майор, вы целы?

Никитич резко поднял голову.

Глаза у него были такие, что Санька невольно убрал руку.

— Я — цел, — выдохнул майор.

И тут же шагнул к нему.

Не пошел.

Налетел.

— А ты?!

Санька выпрямился.

— Майор…

— У тебя по дому дети лазают! — Никитич ткнул пальцем куда-то назад, в темную комнату. — Пятеро мужиков в масках! Пятеро, Сань! И ты ни сном ни духом?!

– Так мы по периметру… – начал было Санек.

И тут же замолк.

Евген, все-таки бросивший машину и влетевший следом, открыл рот.

Посмотрел на майора.

Закрыл.

Правильно сделал.

Потому что Никитич был сейчас не начальником.

Не бывшим следователем.

Не человеком, с которым можно спорить.

Он был отцом, у которого дочь только что стояла между стеной и ножом.

И тогда снизу, совсем тихо, почти несмело, раздалось:

— Пап…

Майор замолчал.

Сразу.

Как будто ему ладонью перекрыли воздух.

Он медленно обернулся.

Женечка стояла в дверях. Маленькая, в своей любимой кофте с зайцем. И очень осторожно протягивала ему ручки.

.

***

Большая кухня в доме Соколовских стала вдруг тесной.

Даже не маленькой — тесной, шумной, мокрой и совершенно непригодной для того, чтобы в ней помещались сразу Марийка, Ленка, Даша, Наденька, Михайловский, Евген, Никитич с Женечкой на руках и неопределенное количество детей, которые то возникали под ногами, то исчезали, то снова возникали уже в другом составе.

– Цыпленочек мой, ласточка моя, кропочка моя…

Майор Соколовский, кажется, не мог остановиться.

В самом прямом, физическом смысле.

Он мерил кухню шагами. Взад. Вперед. От плиты к окну. От окна к столу. Потом вдруг в сторону двери. Потом обратно.

Строевым шагом.

С ребенком на руках.

— Лапочка моя маленькая… умница моя… солнышко мое чернявенькое…

И целовал Женечку то в висок, то в макушку, то куда попадет, потому что попадать получалось плохо: девочка уткнулась ему в шею и держалась двумя руками.

– Чего полезла? Куда полезла?

Это уже Марийка вопрошала у дочери.

Она попросту рыдала, даже не пытаясь сдерживать эмоции, даже не пытаясь выглядеть прилично.

Мальчишки, конечно, привели Михайловского к ним в дом. И, конечно, рассказали, откуда, и почему пришли без отца.

После этого Марийка несколько секунд смотрела на троих сыновей так, словно пыталась пересчитать их глазами и все никак не могла поверить, что все трое стоят перед ней живые.

А потом сорвалась.

– Прибью! Ироды! Поросята малолетние! Чего на месте не сидится? Чего полезли?

Это она причитала, прижимая к себе всех троих одновременно. Сначала уши надрала, потом к уже прижимала.

Уши у мальчишек горели, но никто из них не возмущался.

Даже Сашка.

Потому что, кажется, тоже понял: сегодня это еще очень мягко обошлось.

Ленка, вдруг понявшая в этот момент, что ее муж… Ее драгоценный, нагаданный и вымоленный Юрка тут, совсем рядом в машине, чуть не сорвалась огородами.

Тут уж пригодился едва не заблудившийся между участками Михайловский.

Поймал. Удержал. Усадил.

Где-то между этими телодвижениями он, правда, пару раз получил то локтем в грудь, то пяткой под колено, но поймал. Удержал. Усадил.

И сам остался стоять рядом с таким видом, будто теперь окончательно понял: с женщинами Соколовского и Чибиса лучше не спорить без бронежилета.

Даша, имевшая репутацию последнего оплота разумного, доброго, вечного, окинула взглядом собравшуюся компанию, и взялась за нож.

Ничего криминального.

Она просто поняла, что ужином придется кормить человек на семь больше, чем обычно.

В общем, к тому моменту, как Никитич ввалился в избу, Марийка ревела от страха, пацаны Соколовские от того, что надранные уши горели, Ленка от тоски по мужу, а Надя со Златкой просто так. За компанию.

И нет бы суровому майору привычным жестом всех успокоить…

Но…

Майор Соколовский сам в дом вошел в слезах.

– Мария! Маш! Мань, – кинулся он к жене, не спуская с рук чернявенькую малышку, – Заговорила! Женька заговорила! Да? – обернулся уже он к дочери.

– Да! – уверенно отозвалась та.

В общем, уровень влажности в доме Соколовских тем вечером был необычайно высок.

А вот в старом гаражном комплексе на окраине Москвы, куда Сашка отправился с нарушителями его периметра, никто не плакал…

Хотя некоторым очень хотелось.