21. Макс

— Я тут еду принесла! — победоносно трясёт пакетами Лизка с порога. — Ты ж небось голодный. И ума угостить не хватит. Я уж молчу про приготовить.

А затем она чутко ведёт носом и округляет глаза.

— Это Альда, хозяйничает, — машет он неловко рукой. — Ты там это. Лишнего не болтай, ладно? Не расспрашивай да восторги не расточай.

— Ты умный, а я дура, — обижается сестра, надувая губы. — Конечно, не собираюсь и не собиралась ничего подобного.

— Вот и хорошо. Не злись.

Лиза тут же подключается: суёт нос в духовку, цокает языком и кается:

— А я вредной еды припёрла, а вы вот. Ну и ладно — порадую родителей. Но кое-что пригодится. На потом, — закладывает она в морозильную камеру мясо. — Буду иметь в виду, что у нас опять в чести здоровая пища.

Макс морщится, словно страдая от головной или зубной боли. Глаза закатывает, но видит, как эти две чертовки мгновенно спелись. Это неожиданно: холодная отстранённая Альда и сгусток тёплой энергии — его сестра. Они расставляют тарелки и переговариваются. Легко, словно сто лет знакомы. И Макс почему-то чувствует укол в сердце, будто его обокрали. Забрали что-то нужное. Поглотили неожиданно.

Кусочек его сестры нашёл единомышленника. Частичка внимания Альды ушла от него, перекочевала к Лизе. Ему бы радоваться. А почему-то некомфортно. Непривычно, наверное. Он совсем одичал и похож на пещерного дикаря: ни внимание сестры, ни Альды ему делить не хотелось.

Но ведь их здесь трое. А он не пуп мироздания. В гордом одиночестве определённо есть минусы. И пока он страдал да обижался на весь мир, успел привыкнуть к своей исключительности, которой, конечно же, не было и не могло быть. Но до этой минуты, до этих двух склонённых над столом голов — светлой и тёмной — он не осознавал, куда катился.

Он выдержал обед, и даже ел мясо — очень вкусное, остро пахнущее ладошками Альды. Всего лишь специи, но он знает: так пахнут её ладони, что колдовали на этой плохонькой кухне.

Именно Альда — не сестра-трещотка — заметила, что ему хочется побыть одному. Быстро засобиралась и увлекла за собой Лизу.

— До завтра, Гордеев.

Возможно, кому-то бы такое обращение показалось сухим или обидным — наедине она почти всё время звала его по имени. Но Макс благодарил её за чуткость и умение обходить острые углы. За то, что сейчас спешила уйти и уводила за собой Лизу, которой хотелось остаться и задать сотню тысяч вопросов — он видел это по её лицу.

— Эй, Лизхен, — окликнул он сестру уже на выходе. — Мы с Альдой будем танцевать.

Сказал — и закрыл дверь. Щелчок. Это «собачка» вошла в нужный паз. И никто не будет тарабанить. Пусть помучается. А может, попробует потеребить Альду. Он сделал это, чтобы не было пути назад, а затем сполз по стене и закрыл лицо руками.

Сидел до тех пор, пока не онемела спина. Оказывается, это хорошо — побыть в тишине после суматошного дня. Макс содрогнулся, понимая, что завтра всё повторится. А ещё ему нужно будет вливаться в коллектив. Адаптироваться в социуме. Снова беседовать и пристёгивать протез — мёртвую ногу, которая никак не хотела стать своей. А может, это он не хотел, отторгая её, как чужеродный предмет.

Нужно стать раковиной. Выделять перламутр. Чтобы уродливая песчинка превратилась в идеально ровную, красивую жемчужину. Лучшую. Он научится ходить. И снова будет танцевать.

А ночью, как призраки, опять пришли воспоминания — нахлынули, не давая вздохнуть. Забили лёгкие илом и песком, сжали сердце. Они либо выдавят прошлое, развеют по ветру, либо раздавят сердце — третьего, наверное, не дано…

Семь лет назад

Они встречались уже два месяца. Эпизодически. Урывками. Как попало. Бегали на вечерние сеансы в кино и целовались до одури на последнем ряду. Инга разрешала себя трогать. Везде. В этом было что-то очень острое и опасное, будоражащее кровь. Там, где другие девчонки зажимались и стеснялись, строили из себя недотрог и даже девственниц, его фея не боялась.

Кажется, это она первой положила его руку себе на грудь. Но сейчас, под грузом лет, он не мог точно вспомнить. Знал только: всегда хотел прикоснуться к ней так, что темнело в глазах. И поначалу не смел, молился на неё как на божество неземное. Следы был готов целовать благоговейно.

Она никогда не подталкивала и не провоцировала. Порхала, словно у неё крылышки эльфа за спиной — тонкая, гибкая, лёгкая. Он и к губам её прикасался так же: невесомо почти, нежно. И всегда находил отклик — поэтому и смелел. Но руки на груди — он уже и не помнит, как впервые это случилось. Кино. Тёмный зал. На экране кто-то хохочет и что-то доказывает, а ему не до того. Он весь в чувственной эйфории. В темноте губы желанной девочки слаще. И вдруг — холмики в ладонях. И никакого трусливого отшатывания в сторону. Наоборот — выгнулась дугой, позволяя ему насладиться упругими выпуклостями.

И с каждым разом Макс становился смелее. И никогда не получал сопротивления. Жадные руки залезали под свитер, гладили по белью. По тонким рёбрам и ныряли ниже — к трусикам. Но никогда он не позволял себе перейти черту. Переступить и получить большее. Ему казалось, что он обидит Ингу, если будет слишком смелым и настойчивым. Ранит её воздушность, разрушит то прекрасное, что связывало их.

Может, у кого-то животное начало и побеждало в шестнадцать. У Макса оно жило своей жизнью — он умел им управлять, как опасным зверем: не позволял выходить из клетки. Воспитание обязывало. И внутреннее понимание любви, привитое Грэгом, говорило голосом учителя: «В любви нужно больше отдавать. Быть меньшим эгоистом. Тот, кто берёт и пользуется — эгоист. Любовь дарят, не жалея щедроты своей, чувств, эмоций, удовольствия».

В танце эти истины уже казались естественными, понятными. В танце любовь выражать было легче. В отношениях с девушкой — сложнее. Впервые хотелось не просто брать, но и давать, дарить, боготворить, возносить на пьедестал каких-то своих фантазий и понимания реальности.

— Прикоснись ко мне, — потребовала Инга, подловив его однажды в классе после уроков.

Как она провернула это — неизвестно. Но Макс и не хотел допытываться. Инга сидела на парте, покачивая ключом от двери класса на тонком пальчике. Только он и она. За дверьми — шум и суматоха — уроки недавно закончились, но ещё впереди факультативы и кружки, и не все школьники разбежались по домам. Школа живёт и дышит, кричит и суетится. А здесь, в пустом классе, лишь он и она.

Очень светло и непривычно. До этого они только в полутьме целовались да зажимались немного. Её руки он тоже помнил и на своих плечах, и на своём животе. И член его она сжимала. Через брюки. Но всё это в темноте. Ни разу вот так — слишком открыто и прямолинейно.

Инга сама расстёгивает мелкие пуговки на кофте. Не спеша. Так, что у Макса начинает кружится голова и в штанах становится неудобно — слишком там увеличилась и пульсирует напряжённая плоть.

На Инге кружевной лифчик — белый и тонкий, почти ничего не скрывающий. Он впервые видит соски. До этого прикасался к ним через ткань. Ощущал их твёрдую округлость.

— Ну же, — подстёгивает она его и выгибается в спине. Опирается руками о парту, чтобы лучше было видно. А может, чтобы спровоцировать его. И он очарован. Её смелостью и бескомплексностью. Но это потом. В тот момент ничего не нашлось важнее, чем шагнуть и потрогать. Пальцами. Покатать соски. Он и сделал это. Как и раньше — через кружево лифчика. И сжал грудки, и пальцами прошёлся по соскам.

— Смелее, Макс, — голос Инги звенит напряжённо и кажется чужим. Будто кто-то другой засел в этом знакомом хрупком теле и сейчас провоцирует его на безумства. Ему хочется поддаться, но сможет ли он остановиться? Или, может, всё к тому и идёт?

Он целует её в губы. Проходится жадными поцелуями по шее. Слышит её стон. Боже, она как струна — дрожит и звенит, дышит часто и издаёт звуки.

Макс выпростал обе груди из кружевных чашечек и сделал то, о чём грезил ночами — взял в рот, сосал жадно, катал соски языком, кружил, слегка покусывая зубами. Инга извивалась под ним змеёй, но он держал её крепко.

Она сама ухватила его руку и положила себе на живот. Потянула ниже — он знал, куда и не сопротивлялся. Его ладони уже исследовали не раз и её ноги, и то, что между ними. Через ткань трусиков и преграду колготок. Но сегодня, видимо, настал час познакомиться ближе. И не он был инициатором — она.

— Приподними меня, — отдавала команды. И Макс послушно ухватил её за талию. Миг — и Инга сама стянула и колготы, и трусики. А он помог спустить их до щиколоток. Раздвинул ноги руками и впервые увидел её так откровенно и близко. Гладко выбритую. Розовую С налитыми свежими складочками. С горошинкой клитора.

Её рука на его руке. Она тянет его туда и увлекает поцелуем. И он впервые касается её там пальцами. Гладит вначале робко, а затем всё смелее, чувствуя пульсирующий отклик, движения её тела навстречу.

Он снова склонился и целовал грудь, водил языком по кругу, посасывая и ощущая влагу на пальцах, что гладили и теребили, придерживаемые её рукой — она направляла, но тогда он ещё ничего не понял. Утонул в новых ощущениях и прихлынувшей животной силе. Хотелось вдыхать её запах, целовать и… вырваться на волю из трусов и штанов, вонзиться в эти розовые складочки, найти вход и войти. Протаранить, заполонить, овладеть.

Но даже сквозь дикую похоть он не смел. Делал только то, что хотела она. И, странное дело, получал от этого удовольствие.

Инга застонала и забилась в оргазме за секунду до того, как в дверь начали тарабанить. Кажется, это не испугало, а сделало её удовольствие ярче: она содрогалась и намертво пригвоздила его руку к своей вагине.

— Безобразие! — возмущался кто-то за дверью. А потом ушёл. И они очнулись.

Макс смотрел, как поправляет его девочка лифчик, как застёгивает пуговички и натягивает трусики с колготами. А затем, постояв у двери и послушав, открывает и уходит. А он остаётся в классе. Всклокоченный. Красный. Возбуждённый. Как ему ума хватило улизнуть вслед — он не помнил. Просто вышел и брёл куда-то, не разбирая дороги. Чумной и неудовлетворённый. Но счастливый и словно пьяный.

Она доверилась ему. Захотела большего. Она… необычная. Самая лучшая. Его Фея. Его белокурая принцесса. Его любовь. Его жизнь и сердце. Его судьба.