52. Альда

Больше нет нужды откладывать неизбежное. Да она и не боится. Готова встретиться лицом к лицу с семьёй. С мамой и папой. А также поставить точку в отношениях с Колей.

У неё всё хорошо. Даже не так: у неё всё отлично. Замечательно. Прекрасно. Восхитительно. И Альда точно знает: ничего другого не нужно. Всё остальное — лишнее, не укладывается, не вписывается в картину её мира.

В ней живёт любовь. Давно. Но сейчас она не боится думать о ней. Когда придёт время — произнесёт слова вслух. Нет преград и границ — горизонты её жизни распахнулись и готовы поглотить новые галактики, миры, миллионы солнечных систем и взрывы сверхновых звёзд.

Она чувствует вкус каждого дня на губах. Потому что каждый её день начинается с поцелуя. И нет той силы, что способна разрушить её вселенную.

Осталось лишь стереть несколько ненужных штрихов да поведать друг другу то, что осталось за кадром. Выговорить боль и никогда больше к ней не возвращаться.

Они сделают всё постепенно. У них уже почти готов танец. Грэг, когда впервые услышал об их задумке, лишь покрутил головой и передёрнул плечами, как застоявшийся конь.

— Не совсем понимаю, но однажды мечтаю это увидеть. За работу! — в этом он весь: жёсткий и строгий.

— В нём словно уверенности прибавилось, — Макс не жалуется, но вздыхает. — Никакой лёгкости и эйфории. Робот, а не человек. Юля сияет и хорошеет, а этот чёрт — как просоленный до стоячего состояния холст. Ну, что ты смеёшься, Альда?

А она и впрямь смеётся.

— Наверное, всё дело в стоячем состоянии, — пытается отдышаться она и проводит пальцами по щеке Макса. У него привычно темнеют глаза, и он готов качнуться ей навстречу. Она так и чувствует его сильные руки. Везде. У неё всё тело зацеловано им. Каждый сантиметр кожи изучен не только жаркими ночами, но и днём, когда они танцуют и соприкасаются друг с другом. Это как столкновение, когда искры высекаются просто так.

— Вы как неоновая вывеска — чересчур сияете! Глазам больно на вас смотреть. Чуть тише, мягче, не так резко! Подарите измученным глазам полутона и приглушённый свет! — ругает их Грэг.

— Тебе то огня не хватает, то огнетушитель подавай, — ворчит беззлобно Макс, но всё же прислушивается к Грэговым словам.

Им плевать. Они могут дать свет того накала, который нужен. Тут главное не увлечься чересчур сильно, а чутко прислушиваться и вовремя прикручивать слишком откровенные эмоции.

— Мне нужно уйти, — Альда смотрит Максу в глаза.

— Не хочу никуда отпускать тебя, — у него желваки ходят туда-сюда.

— Надо, Макс. Иначе эта эпопея никогда не закончится.

Он знает, о чём она: телефонные звонки не прекращаются. Их стало больше. Мать бы давно приехала скандалить, живи Альда дома. Узнать, где она сейчас проживает, не проблема. Но вваливаться в чужой дом даже для матери чересчур большая наглость.

Благо Коле некогда охотиться за ней. Зато никто не запрещает ему звонить.

— Отключать телефон, прятать голову в песок — не выход. Ты же понимаешь.

— Я бы хотел быть рядом. Чтобы никто не посмел тебя обидеть.

— Меня нельзя обидеть, если я этого не хочу. Ты же должен помнить.

— Ты изменилась, Альда, — качает Макс головой, — в тебе столько света сейчас. И совсем не осталось льда, моя Снежная Королева.

— Осталось, — смеётся она невольно, — ты забываешь, что всегда существуют аномальные зоны вечной мерзлоты. Туда не добирается огонь. Да и не нужно. Некий баланс должен сохраняться, иначе море выйдет из берегов и затопит землю, поглотит её, утянет на дно.

— Хочу быть твоей Антлантидой, — целует Макс её в губы. Она продлевает мгновения счастья. Колышет их в колыбели радости. А затем вздыхает с сожалением. Упирается ладонями в тёплую грудь. Не отталкивает, но всё же пытается отстраниться.

— Я вернусь. Можешь не сомневаться. А сейчас позволь мне уехать. Пожалуйста.

И он уступает. Уходит. Она смотрит ему вслед, лаская взглядом каждый его жест, лёгкую походку. Он ходит так, что даже те, кто знает, вряд ли заметят. Её Великолепный Макс. Альда гордится им. И чтобы сохранить целостность их отношений, нужно сделать шаг вперёд, чтобы больше ничего не стояло между ними.

— Коля? Нам нужно встретиться.

Альда решила начать с главного раздражителя. Вырвать его, как больной зуб, что отравляет существование, заражает пространство и беспокоит ненужной болью.

— Наконец-то ты одумалась! — кажется, кто-то не сомневался в собственной неотразимости. Самовлюблённый индюк. Она не стала его переубеждать. — Я приеду к тебе домой.

— Нет, встретимся на нейтральной территории. Кафе вполне подойдёт.

Коля, если и раздосадован, виду не подаёт. Он согласен. Готов блистать и покорять. Кажется, она даже знает, как. Включит обаяние на полную катушку. В её квартире он бы пошёл в атаку и более действенными, на его взгляд, способами.

— Ты похорошела, — он окидывает Альду жадным взглядом. Восхищение и растерянность читаются легко. Бедный Коля думал, что она чахнет без него?

— У тебя тоже цветущий вид, — отпускает она дежурный комплимент. Впрочем, Коля всегда выглядит замечательно.

— Я смотрю, ты водишь машину? — ступает он на зыбкую почву.

— Давно.

— Я рад, что ты сумела отпустить.

Тонкие пальцы теребят салфетку. Задумчивый взгляд продолжает скользить по Альде, словно ищет несоответствия в той копии, которую он помнит.

— Да. Я отпустила прошлое. Вместе с тобой, Коля, — Альде больше не страшно говорить на запретную тему.

У него искажаются черты идеального лица. Дёргается уголок губ. Нервно бьётся жилка на виске, дрожит веко.

— Я надеялся…

— Нет, Коля. Не на что надеяться. Всё прошло, ушло и больше не вернётся. И я не вернусь к тебе. Не знаю, почему ты упорствуешь и настраиваешь против меня мать. Зачем тебе всё это нужно — не могу, но хочу понять.

— Может, потому что люблю тебя? — веко дёргается сильнее. Коля вздыхает. Пальцы рвут салфетку на части.

— Перестань. Ну, перестань же! Нас многое связывало, но вряд ли это любовь, Коля. И чем дальше, тем глубже пропасть будет расти между нами. Я никогда не вернусь в балет. Мы больше никогда не станцуем вместе. У тебя — своя жизнь. У меня — своя. Что получится из союза двух чужих людей? Общая кровать на два одиночества, которым не захочется столкнуться даже случайно? Хватит уже выдумывать небылицы.

— Вот, значит, как. Ты оперилась? Стала увереннее в себе? Больше не нуждаешься в поддержке и заботе? Признайся честно: ты просто нашла другой хер. Расскажи мне, Эсс, он смог пробить твою ледяную сухость? Смог расшевелить тебя? Подарил хоть один оргазм? Тебя же так тяжело завести. Даже мне не всегда удавалось, хоть ты и пыталась изображать страсть. Бездушное бревно и то отзывчивее.

Он знал. Он всё время знал, но не сделал ни единого правильного движения, чтобы помочь ей. Не пошевелил и пальцем, позволяя ей считать себя убогой и ненавидеть за отсутствие женской сути. От этого гадко и мерзко внутри. До тошноты.

— Что же ты так долго держался за бревно? — улыбается она спокойно. На самом деле, ей хочется вылить графин с водой ему на голову. Или плеснуть из стакана в лицо. Но хорошие девочки так не поступают. Особенно в публичных местах. — Зачем я так нужна тебе, Коля? Ты даже ребёнка пытался мне сделать от отчаяния. Что двигало тобой? Это же не жалость, не чувство вины, нет?

— Нет, конечно! — он пытается расслабиться. Откидывается на стуле, прикрывает глаза. Разжимает пальцы, оставив на столе ворох измятых и порванных на клочья салфетных огрызков. — Ты прекрасно знаешь, что моей вины нет. Ты сама спровоцировала те события. Заставила меня сесть за руль в невменяемом состоянии.

— Я не знала, что ты…

— Это был единственный раз, — обрывает он её резко. — И мы уже обсуждали всё, если ты помнишь. Я пытался избежать, но ты настаивала.

— Оставим тот случай, — голос Альды звучит почти спокойно. Сейчас не время вспоминать и сыпать обвинениями. Это ни к чему. Коля прав: они давно всё выяснили. Зачем опять поднимать муть со дна реки, воды которой давно утекли в другое русло и больше никогда не вернутся? — Тогда что же, Коля? Расскажи мне, чтобы я поняла.

Он молчит слишком долго. Кофе стынет на столе. Они к нему не притронулись.

— Твой отец, — наконец-то разжимает Коля губы. — Его вес и положение. Его связи. Это тебе они были не нужны, чтобы продвинуться. Сама фамилия Щепкиных тянула тебя вверх. А у меня не было ничего, чтобы растолкать локтями конкурентов.

— И появилось, как ты считаешь, когда ты наконец-то обратил внимание на меня, — Альда только чудом удерживает брови на месте.

— Да, — открывает он глаза, чтобы посмотреть на неё с холодным интересом. — Ты ведь даже не догадывалась? Тебе ведь подобное в голову не могло прийти? Зато твоя мама прекрасно меня поняла. И посодействовала.

Вот оно что. Всё очень примитивно.

— Проще говоря, вы спелись за моей спиной, и она подсунула тебя в мою жизнь и постель?

— Не нужно утрировать. Нормальная мать всегда желает своим детям только добра. А твоя мать — замечательная женщина. Чуткая и понимающая.

Альде хочется вымыться. Ощущение, будто голыми руками раздавила таракана. Хитин треснул, а из-под него полезло мокрое и мерзкое содержимое.

— Прощай, Коля. Думаю, ты достиг пика своей популярности. Не знаю, зачем тебе мой отец со связями сейчас. Выше головы не прыгнешь, понимаешь?

— Нет. Не понимаю. На кону сейчас слишком многое стоит. У меня появился шанс стать не просто ведущим артистом, а танцором с мировым именем. Осталось совсем немного — и тут ты со своим фортелем.

Альда поднимается с места и улыбается. Ей хочется уйти молча, но, как и в любом деле, нужно поставить точку. Сыграть завершающий аккорд, чтобы не оставлять желание дописать музыку по-своему.

Она упирается руками в стол и наклоняется над Колей. Глаза в глаза. Чтобы услышал и понял. А если не поймёт — это уже его трудности.

— Отец, конечно, силён, но не бог. Есть вещи, которые никакими связями не купишь. Это талант, Коля. Это искра, что зажигает настоящие звёзды. Это то, чего в тебе мало, не хватает. Именно поэтому тебе никогда не достичь настоящей высоты. Ты можешь уехать за границу. Прорваться на подмостки. Даже сорвать порцию аплодисментов. Но стать великим тебе не светит. Знаешь почему?

Альда делает паузу. Читает смятение в Колиных глазах. Но ей не жаль его. Наверное, нужно наконец-то сказать правду. Ту самую, горькую и неприглядную.

— Ты достиг своего потолка. Выше не прыгнешь. В тебе нет настоящего огня. Ты на сцене — то самое бревно, каким называл меня в постели. Техника есть, механизм есть, стоны, дрожь, фрикции, красивые позы — всё в наличии. Нет лишь главного — оргазма. Настоящей эйфории нет. Есть лишь слабая имитация. На ней ты и выезжаешь.

— Неправда! — в голосе его — истерические ноты. Он не хочет верить.

— Правда, Коля. Но ты можешь не верить. Поймёшь однажды. Когда-нибудь. И не бойся: я лично попрошу отца, чтобы помог тебе. Протолкнул, продвинул, дал шанс, посодействовал. Меня он послушает куда внимательнее, чем мать. Только не обижайся, когда правда всплывёт брюхом кверху, как погибшая рыба. Рано или поздно тебе придётся очнуться. Если, конечно, ты не до конца павлин-мавлин самовлюблённый. Прощай!

Альда разворачивается и делает шаг к выходу.

— А этот твой, убогий, оргазмирует, да? — Коля защищается заскорузло и неумело. Бьёт в болевые точки, не зная, что там — стомиллиметровая броня. Зубы лишь обломать.

— Макс Гордеев — запомни это имя — танцует как бог даже без ноги. И ему не нужны протекции и пропихоны, чтобы достичь чего-то. Он всего добьётся сам. И, думаю, ты о нём ещё услышишь.

Альда уходит прочь. Садится за руль и заводит машину. Следующий пункт назначения — родительский дом. Вот теперь можно и там расставить нужные акценты.