Глава 11

Николь.

Эмоции мешают. Нужно убрать, превратить их тягостное завывание в чистое пустое пространство, в котором сосредоточенные врачи отточенными движениями собирают после взрыва все заново. Сшивают края, соединяют ткани, удаляют лишнее… или нежизнеспособное. Эмоции заслоняют зрение, забивают слух, путают мысли и не дают сконцентрироваться на этом медленном и очень важном процессе, когда из разрушенного прошлого создается основа будущего. Не само будущее, врачи ведь не боги. Лишь каркас, к которому жизнь либо прилипнет, либо нет.

– А она бы осталась с ним?

Произносить его имя мне было больно, а я хотела оставаться как можно дольше собранной.

– Да, – прозвучал задумчивый голос.

Я вздохнула и застегнула последнюю пряжку. Талиса подошла ко мне со спины и поправила воротник. Грустно улыбнулась мне в мутное зеркало и прошептала:

– Но ты ведь не Акина.

Да, я не Акина, и это важно. Я мечтаю заморозить время, остановить его и в леденящей пустоте набело разобраться со всем тем бардаком, что случился с моей жизнью.

Но время словно издевается надо мной: то липнет душной паутиной, замедляясь, то юркой лисицей изворачивается и бьет своим рыжим хвостом – только и успевай ловить.

Можно, конечно, все свалить на внезапную новость о браке с Янлин. Но с безжалостным спокойствием врача именно я сделала первый и самый важный надрез в самокопании. Новость стала лишь последней каплей.

Я была очень благодарна Талисе, что она не сказала: «Я же говорила». Фраза, похоже, неизменно существовавшая во всех мирах, светилась у нее на лице, когда она в четыре утра пришла ко мне с охапкой одежды. Дорогие красно-черные блестящие ткани, прилипающие к коже, агрессивные линии кожаных вставок, вызывающие ряды пряжек, шнурков и клепок. Дважды я отказывалась от подобного наряда. Когда я натянула сапоги, разгладила последние складки и выпрямилась, то оказалась одного роста с Талисой.

– Дьявол, я и забыла, какой горячей штучкой была Акина, – поморщилась Талиса.

Я покосилась на ее хмурое лицо. Что ж, видимо, бывают раны, которые даже со временем не так просто исцелить.

– Мне кажется, я так только внимание буду привлекать.

– Именно, детка, все будут пялиться на твою задницу, и никто не запомнит твоего лица.

Талиса разложила на столе набор косметических карандашей и велела сесть перед ней. Кропотливая работа при тусклом свете свечей – и вскоре из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Агрессивная надменность, злая вульгарность и во главе всего – поджатые алые губы. И все же… это тоже я. Если захочу.

– Что с глазами будем делать?

– Скрывать.

Талиса подняла полупрозрачный широкий шарф и небрежно обмотала им мои голову и шею. Мягкие складки ткани, нависающей над лицом, создавали обманчивые тени. Талиса права: в таком виде выставлено напоказ все тело до мельчайших изгибов и совершенно теряются глаза.

– Ну, все готово. Передашь Тахиру, что я жду его на второй точке.

Талиса усмехнулась, собрала вещи и направилась к двери. Я не выдержала, дернула девушку за руку к себе и крепко обняла.

– Спасибо.

– С тебя должок.

Ох уж, эти Ирдасы, изображающие из себя меркантильных циников. За короткую ночь они умудрились соткать целый план побега. На мои робкие возражения шикали и махали руками. Кажется, им все было даже в удовольствие. Ну ладно, мне понятно, почему Талиса искрилась от мысли обвести Джантара вокруг пальца, но Тахир-то с чего вдруг с таким остервенением принялся прорабатывать все нюансы побега?

Обязательно спрошу. Потом.

Я рассматривала себя в тусклое зеркало, когда вошел Тахир. Он застыл в дверях и исподлобья прошелся взглядом по моему новому образу.

Мне так хотелось, чтобы он снова сказал что-нибудь едкое, злое… насмешливое. Потому что от его мрачного и тяжелого взгляда и поджатых губ у меня неуютно тянуло в животе.

– Расправь плечи, – наконец процедил Тахир, – уныние и тоска выдают тебя с головой.

Я вызвала в голове образ Талисы и свела лопатки. Грудь, поднятая корсетом, чуть ли не выпрыгнула из глубокого выреза черной блузки. Надеюсь, что скучающие работники портальной площадки действительно не захотят смотреть куда-то еще. А если поднимут взгляд выше – зацепятся за губы. Вся моя внешность сейчас – заигрывание со временем: выцепить крохи и пройти в портал неузнанной, прикрытой сексуальным образом Талисы.

Я обеспокоенно переступила с ноги на ногу и подняла глаза на Тахира в поисках одобрения. Увы, тот был определенно не в восторге. Не меняя мрачного выражения лица, он подошел вплотную. Заправил мне выбившуюся прядь за ухо, натянул складки шарфа на лоб.

– Не перестарайся, а то тебя слишком запомнят. – хищно усмехнулся Тахир и задул свечи. – Нам пора.

А на улице боль снова набросилась на меня, словно поджидала за углом. Я шла за Тахиром, напряженно отсчитывая секунды, цеплялась за изменчивое тело времени, лишь бы не заскулить от страха и боли. Лишь бы не дать слабину и не побежать обратно… к нему.

Я сделала все, что было в моих силах, чтобы вплести себя в ткань жизни Джана. Чья вина, что не выяснила сразу, какое мне отведено там место? Чья вина, что я не бежала навстречу будущему, а скрывалась от прошлого?

Перед глазами замелькали картинки, как я тащила на детских старых санках своего брата по обнаженному городу… в то место, где больше никто не ощущает ни холода, ни голода. Тащила и позорно радовалась зиме и снегу, ведь летом у меня бы просто не хватило сил. А город смотрел на меня разбитыми окнами и разрушенными кусками стен.

Самые страшные воспоминания те, что были перед самой смертью. Голод, холод и ожидание конца. Лишь эти воспоминания приходили вместе с оглушающими эмоциями, и именно эту часть памяти я изо всех сил пыталась к себе не пускать.

И вот я стояла на площади перед портальным кругом, и на меня безостановочно накатывала паника. Я, словно безумная, собралась туда, где, скорее всего, меня ждут нищета, голод и холод. Троица, от которой я до потери себя скрывалась под боком Джантара.

Я устало вздохнула. Может, в этом и есть судьба? Найти себя не в комфорте, а среди страхов? Удержаться от мысли о трехглавом драконе, которого нужно победить, было сложно.

С первой мысли о побеге боль скручивала мышцы, заставляя их растекаться киселем. Сам воздух давил на меня: «Остановись, вернись». Я никак не могла понять, отчего внутри все жгло: от борьбы с его приказом или от разбитого сердца? Ведь он любит. Было бы в тысячу раз проще уходить, если бы он просто прогнал. Но я управляла этим телом. Смогла покинуть дом, найти извозчика, назвать адрес и довести себя до единственного человека, который мог мне сейчас помочь. Я была хозяйкой себе, хотя и платила болью за неподчинение.

Я вцепилась в локоть Тахира и сделала первый шаг.

Все же в агонии сопротивления была особая сладость. Я наслаждалась странной гармонией внутренней боли, пестовала ее, напевала ей и выстраивала вокруг нее стены. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом, пока пронзительное скуление не стихло за толстой кладкой. В центре моего внутреннего мира моя личная боль за высокими стенами, а вокруг безмолвие. Если я ненароком замуровала и прочие чувства, то ничего страшного. Эмоции мешают, а мне нужна тишина, в которой я попробую слепить каркас своей будущей жизни.

Башня, где заточена боль, тяжело опирается на сердце, и оно начинает биться чуть аккуратнее, чтобы ненароком не разрушить хрупкую пока темницу.

Сзади захлопнулась портальная арка, сменились звуки и запахи, а я тихо осела на землю, понимая, что внутри наконец установилась гармония монотонной тишины. Пустота. Мне не больно. Я расхохоталась от пьянящего запаха свободы.

Тахир поднял меня и под недоуменные взгляды портальщиков другого города отвел на ближайшую скамейку. А я смеялась и задыхалась, будто очень долго бежала.

– Прости меня, Тахир, я и сама плохо понимаю, что делаю… – я вытерла тыльной стороной ладони случайные слезы.– И что делать дальше…

– Просто живи, – пожал он плечами в ответ.

Время остановилось на секунду передо мной, выдохнуло лукаво: «Пора», – и побежало дальше по своим лисьим делам.

***

Я не очень понимала, зачем скрываться. Разве это незаконно – уходить, когда пришло время делать новые шаги? Но Тахир грубо меня осадил, попросив просто не мешать:

– Ты слишком многого не знаешь.

И я замолчала, разглядывая его напряженные плечи и нахмуренное лицо.

План побега был прост – скачки порталами и трюки с переодеванием. Самым слабым звеном был Бес. Такое чудо за пазуху не спрячешь. Пусть он и выглядит пока как обычный барс, не вызывающий удивления, девушка с кошаком – все равно картинка примечательная.

Тахир разбудил меня глубокой ночью и попросил одеться. А после впустил в номер верзилу с седой бородой.

Грубый, словно высеченный из обветренного куска скалы, со шрамом через пол-лица, тот не обратил на меня ни малейшего внимания, втиснулся в нашу комнату и сразу уставился на Беса, который едва виднелся из-под одеяла. Не успела я и слова сказать, как мужчина бесстрашно шагнул к зевающему ирлису и схватил его за шкирку.

Выдернутый из теплоты одеял Бес зашипел как ошпаренный и забрыкался. Но тяжелые лапы бесполезно шлепали по воздуху – мужчина держал Беса крепко и высоко на вытянутой руке. Не было в скупых движениях мужчины зла или угрозы, лишь спокойная уверенность и неприкрытое восхищение детенышем ирлиса. Потому я даже не дернулась на защиту своего малыша, а сидела на краю постели и с любопытством посматривала на колоритного гостя.

Мужчина с восторгом заглядывал в пасть ирлису и довольно цокал языком.

– Ну-ну, будет тебе, – гулко рассмеялся он и поднес встопорщенного Беса ко мне.

Я перехватила малыша, тяжело рухнувшего мне на колени. Рассерженный и обиженный Бесенок одновременно фырчал на бесцеремонного чужака, тоненько жаловался мне и… немного, совсем немного блаженствовал. Как наслаждается неосознанно любой ребенок приходом большого взрослого, от которого идет уверенная сила и доброе тепло.

Мысль ошпарила мои щеки стыдом. Я каждый день проводила часы с Бесом, но вряд ли была источником руководящей силы, в которой так нуждается растущий малыш.

– Прости, Бес, – нежно прошептала в пушистое ухо, – кажется, я немало напортачила.

Руками наглаживала его бока, пальцами перебирала чудесную шерсть и мяла ласково притихшего Беса. Малыш устроился у меня на коленях, развесив свои тяжелые лапы в разные стороны, лизнул в сгиб локтя и засунул голову мне под руку.

– Добро, госпожа, добро, – похвально прогрохотал сверху чужой голос.

Мужчина стоял напротив меня, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Лукаво блестели его глаза и разбегались добрыми лучами морщины от скупой улыбки.

– А я думал – брешешь, что у тебя в номере прирученный ирлис, – прогудел он, посмеиваясь, и хлопнул себя по бедру.

Тахир, затаившийся в углу, довольно оскалился:

– С тебя двадцатка.

– И отдам, – ничуть не смущаясь, кивнул мужчина и сел передо мной на корточки.

– Передать доверие сможешь? – ласково спросил чужак, не сводя глаз с Беса.

Я в ответ могла только глупо моргнуть.

– Передай ему, что я свой. – незнакомец наконец, взглянул на меня и замер, видимо, смущенный непривычным цветом моих глаз.

– Я не уверена, что знаю как…

Невыносимо долго мужчина вглядывался в мое лицо, потом резко встал и взъерошил мне волосы, приведя в полнейшее смущение. Развернулся к Тахиру и шутливо развел руками.

– Я думал, у тебя один детеныш, а тут целых два.

Мои щеки горели от смятения, стыда и неуместного гнева. То ли на бесцеремонного мужика, который даже не представился, то ли на себя… А правда-то колет. Ох, сдается мне, он из тех же краев, что и Тахир. Умеют же одним словом вызвать добрый гнев и желание вскочить и действовать.

А Тахир подошел и сел рядом со мной, ободряюще обнял меня за плечо и тихо сказал:

– Ты поаккуратнее, Шохан.

Тот снова развел руками.

– Малыш со мной не пойдет, а она, по ходу, ничего не умеет еще. Как только связь-то умудрилась установить…

Мужчина осекся, взглянул на меня пристально и странно пожевал губами.

– Говоришь, у нас жить будет?

– Да.

Лицо Шохана расплылось в улыбке, он снова шагнул ко мне и присел на корточки:

– Нет времени, да и у вас, хозяйка, явно не то состояние. Извиняйте уж, придется усыплять вашего ирлиса.

Сердце встрепенулось было опасливо, но я подавила панику. Тахир взял мою ладонь и несильно сжал.

– Она доберется до Наймихи к ночи. Давай на сутки, чтоб запас был.

Мужчина кивнул и улыбнулся мне:

– Не боись, поспит и даже не заметит твоего отсутствия. Доставлю в лучшем виде.

Вскоре Бесенок топтал мне колени и досадливо качал тяжелеющей головой. Он доверчиво съел кусок мяса, смазанный снотворным, и теперь боролся с собой, словно не хотел оставлять меня одну.

– Да не боись, – приговаривал все Шохан, – не боись. У нас, значит, жить будешь, добро, добро.

Я невольно улыбнулась – он словно смаковал эту новость.

– Давай, хозяйка, не переживай, научим тебя и с ирлисом управляться, и остальному…

На секунду мне показалось, что он будто что-то не договорил, но не успела я что-либо спросить, как Шохан легонько поднял обмякшего Бесенка, укутал в плащ, как ребенка, и вышел.

Не десяток переулков я прошла от неприметной таверны до портальной площади, а длинную схватку.

Пьяно шаталась от внутренней борьбы под встревоженным взглядом Тахира, но так даже лучше. Ведь по нехитрой легенде пьянствующий неделями Тахир решил съездить в южную деревеньку, славившуюся своими винными погребами, и прихватил с собой сестру.

Через два часа после нашего с ним перехода он вернется обратно с вином и уже с настоящей Талисой, переодевшейся в ту заметную одежду, которая сейчас на мне.

А я в простой одежде поеду с незнакомым проводником на телеге до другой ближайшей портальной площадки.

Там мой проводник накупит свежих овощей, фруктов, сыра и вина. Вечером обычный житель северной деревни с поклажей и со своей женой, то есть мной, покинет мелкий южный городок.

***

Добрая весть разнеслась по Наймихе за один час. Хозяин возвращается. И не один. Нэнку с собой привезет.

Неопытная нэнка, дитя совсем, но уже с ирлисом, все как положено. Сам Шохан смотрел в ее глаза, и он в десятый раз уже подтвердил – нэнка! Молодая, сильная, но силы своей не чует, да и раненая к тому же.

Добрую весть носили от дома к дому, словно лучину с огнем, и загорались сердца от радости предвкушения. Да какая ни есть, эта же нэнка, пусть только приживется. Пусть только врастет в край, совсем замерзший без тепла джамалийской магии.

Это в городах совсем очерствели, забыли древние силы, а в деревнях помнили. Как и жреческое пламя, начисто слизнувшее джамалий с лица земли.

Как оказалось, не совсем начисто. Память жила в самых окраинных деревнях, крепкая, из поколения в поколения передаваемая.

Нэнку везут! Разве ж можно в такое поверить?

В Наймихе никто и никогда не произнесет «джамалия», дабы не сглазить, дабы беду не накликать. И каждый хорошо понимал – добрую весть надо испить до дна и спрятать. Никому и никогда более не выдавать.

Раз хозяин везет нэнку сюда, значит верит, что его люди сберегут ее. А и сберегут! Пусть живет, пусть врастает…