Глава 11

— Папа, что ты делаешь⁈ Прекрати! Папа, прошу тебя не надо! Пожалуйста! — бросаюсь на отца пытаясь остановить этот кошмар. Его длинные руки словно гибкие плети обрушивают на Германа одну оплеуху за другой. Отец отталкивает меня, швыряет в сторону как тряпичную куклу.

— Роберт, хватит! — в углу опустившись на корточки рыдает мама. — Прекрати… — зажав ладонями рот, пытается заглушить всхлипы.

— Ах ты паскуда! Ах ты дрянь неблагодарная, — отец продолжает лупить Германа, тот даже не пытается сопротивляться. — Я тебя… Я тебя в психушке закрою. Сгниешь у меня в четырех стенах… — ревет отец, как раненый зверь.

Я снова бросаюсь на него.

— Мама! Он же убьёт его!! — оборачиваюсь.

Мама лежит на полу. Бросаюсь к ней. Пытаясь облегчить настигнувший ее приступ. Отец прекращает избиение Германа, приходит ко мне на помощь…

Я вернулась домой в самый разгар бойни. В коридоре до сих пор валяется отцовский чемодан, его пиджак брошен на пол. Поднимаю его с пола, вешаю на плечики и убираю в гардероб. За стеной стонет Герман. Я уже обработала ссадины на его лице и дала ему таблетку обезболивающего. Мне кажется у него сломано ребро или несколько ребер, но отец запретил вызывать скорую. В спальне плачет мама, отец в полголоса говорит о какой-то больнице.

Папа не должен был прилетать сегодня. Но по обрывкам фраз я поняла, что Гер каким-то образом умудрился снять крупную сумму с его счета. Отец отреагировал моментально. Вылетел домой первым же рейсом. Я догадываюсь, на что Гер потратил эти деньги. Скорее всего он задолжал их кому-то. Герман никогда не работал, но жил очень вольготной жизнью. Я не раз заставала его под кайфом. Где-то же он брал деньги на эту дрянь. Выходит, что занимал.

Волнения, терзающие мою душу всю дорогу домой отошли на второй план. Я запретила пацанам бить Вольку, сказала, что напугаю его так, что он больше никогда рта не откроет. Велела привести его в заброшенную часть парка, работы по его преображению начались лет пять назад, но заморозились. Теперь городской парк разделен на две части, одна благоустроенная с мощёнными дорожками, подстриженным газоном и освещением, а вторая отгорожена забором и зелёной изгородью. Там Волька и получил свой урок. Сиди и молчи в тряпочку, тем более, что тебя никто ни о чем не спрашивает. Нечего геройствовать, особенно если понимаешь, что силы не равны.

От мыслей меня отрывает звонок маминого телефона. Стандартная мелодия раздается за дверью и обрывается через пару секунд. Сердце отчего-то замирает, а затем разгоняется до нереальной скорости. Застываю на месте вытянувшись в струну. В голове сам собой начинается обратный отсчёт: десять, девять, восемь, семь, шесть…

— Джерррррри!!! — слышу жуткий вопль отца и стиснув челюсти крепко зажмуриваю глаза.

Взгляд против воли прилипает к полоске кожи снятой с какого-то неведомого животного. Теперь она темная гибкая и словно живая. Все замирает, воздух сгущается до состояния вязкого и липкого сиропа.

Он не посмеет. Он не сделает этого… Пячусь назад до тех пор, пока спина не упирается в стену. Где-то за дверью снова плачет мама.

Облизываю вмиг пересохшие губы, пытаясь поймать взгляд отца.

Этого не будет. Отрицательно качаю головой…

В ушах начинает звенеть тишина. Время расщепляется, оно тянется и рвется одновременно. На самом же деле все происходит со скоростью мысли: «Сейчас будет больно!»

В последнее мгновенье между замахом и ударом рождается странное, нелепое наблюдение. Запах пыли витающий в воздухе, луч заходящего солнца пробегающий по стене, собственное прерывистое дыхание. Мир сужается до этих деталей и до темной полосы с блестящей на конце пряжкой.

Взмах. Удар.

Удар обрушивается на меня жгучей, пульсирующей болью. Инстинктивно прикрываю лицо руками, сжимаясь в комок. Тяжелая пряжка рвет кожу на тыльной стороне ладони, это могла быть моя щека. Горло сжалось выдав лишь приглушенный хрип. Второй удар приходится по плечу… Падаю на пол поджимая ноги, сворачиваюсь в клубок. Я не буду просить у него пощады… У меня больше нет отца.

Я чувствую лишь жгучий стыд за свою беспомощность и жжение на коже. Мне гораздо больнее от унижения, которое я пережила, нежели от физической боли.

— Дети, что же вы творите? — раскачиваясь из стороны с сторону сидя на кровати Гера, стонет мама.

Брат спит, отвернувшись лицом к стене. Я разглядываю в зеркале свое преображение. Первой мыслью было уйти из дома. Просто схватить первые попавшиеся вещи и уйти в никуда. Сейчас из дома ушел отец. Могу ли я надеяться, что сделал он это на всегда? Вряд ли…

Осторожно касаюсь пальцами рассечённой скулы. Под глазом уже наливается синяк.

Входная вверь хлопает. Отец вихрем залетает в комнату.

— Поехали, — хватает меня за руку, но застывает взглядом на моем лице. Лицо отца каменеет, мышцы челюсти напрягаются.

— Что… красивая? — вырываю руку, делая шаг назад. — Никогда! Никогда, слышишь⁈ Не смей больше прикасаться ко мне! Не смей меня трогать! Больше я такого не стерплю, в следующий раз я тебе отвечу и тебе вряд ли понравится мой ответ, — чеканю каждое слово глядя ему в глаза.

— Из лука пристрелишь? — цедит сквозь зубы.

— Нет, — отворачиваюсь к зеркалу, — побои сниму.

— Это не мои дети! — вопит отец на кухне. Они снова сцепились с мамой, причем мама в кой то веки встала на нашу сторону. — Мои дети не могут себя так вести! Один наркоман, по другой колония плачет! Это все твое воспитание!!

— А твое воспитание тогда где⁈

Ложусь позади Германа, обнимаю брата, утыкаясь лицом между его лопаток. Он дышит прерывисто и беспокойно, мне хочется погладить его по голове, но я лишь крепче прижимаюсь к нему стараясь согреть его дрожащее тело.

Не буду я ни перед кем извиняться, а крыса Мухина мне за это ответит. Тварь!