Глава 33

Карина

Синдром внезапной детской смерти — это диагноз исключение. Именно его ставят, когда не находят другой органической основы для случившегося.

Максимка умер в возрасте четырех месяцев. Я уложила сына в кроватку после очередного ночного кормления, а наутро, непривычно выспавшись, обнаружила его бездыханное тельце.

Скорая, реанимация, бесконечные диалоги с врачами — мы с Олегом прошли все круги ада, но ничего не помогло. Наш ребенок умер, и медицина оказалась бессильна.

Сказать, что было больно, — не сказать ничего.

Гнетущая внутренняя пустота, оглушающая тоска в сердце и чувство вселенской несправедливости прямо физически придавливали меня к земле своей непомерной тяжестью.

Несколько недель я просто не могла встать с постели. Потом, собрав волю в кулак, вышла в магазин за продуктами и, наткнувшись взглядом на проезжающий мимо автобус, подумала о том, как было бы здорово попасть к нему под колеса. На тот момент я действительно мечтала об этом, потому что смерть казалась единственно возможным вариантом избавления от острых душевных мук.

Не знаю, что в конечном итоге помешало мне залезть в петлю — банальная трусость или все же жалость к Олегу, который тоже только что потерял ребенка, — но на отчаянный шаг я так и не решилась. Хотя и раздумывала о нем на полном серьезе.

С тех пор я прошла все стадии принятия неотвратимого.

Отрицание длилось недолго, но я прочувствовала его в полной мере. Я ощущала отсутствие моего Максимки руками, на которых я привыкла его качать. Организм продолжал вырабатывать молоко, не понимая, что мне больше некого им кормить. А взгляд то и дело дергался к тому месту, на котором раньше стояла кроватка сына.

Затем наступила фаза злости, и в ней я прожила гораздо дольше. Меня бесили счастливые мамы с колясками, я не могла смотреть на играющих в песочнице детей. Крамольная мысль о несправедливости того, что они радуются жизни, а мой Максимка лежит в сырой земле, не давала мне покоя.

Я захлебывалась в своей бессильной ярости, люто ненавидя весь мир. Я злилась на работников скорой за то, что не помогли. Злилась на знакомых, которые пытались мне дозвониться, чтобы выразить сочувствие (будто от их слов мне могло стать легче). Злилась на мать, которая донимала меня расспросами и нравоучениями.

А еще я злилась на Олега. За то, что он не переживал горе так, как переживала его я. Муж не закидывался лошадиными дозами успокоительного, не рыдал в подушку и не обдирал обои в панических приступах. Он просто замкнулся и ушел в себя, очевидно, проживая боль по-другому, изнутри. Но тогда я этого не понимала, воспринимая его безэмоциональность как проявление черствости и бессердечности.

Но больше всего на свете я злилась на себя. Мне казалось, что именно я виновата в произошедшем. Недоглядела, не предсказала, вовремя не заметила — я буквально погрязла в этих черных мыслях и самобичевании, хотя врачи и заверяли, что предугадать такое было нельзя.

Обычно после злости наступает стадия торга, но я почти не торговалась. Разве что молила Бога забрать на небеса меня вместо Максимки. Но он, как вы понимаете, остался глух.

Я была жива, а мой чудесный мальчик мертв. И я ненавидела себя за это.

В относительном принятии случившегося мне помогли две вещи: психотерапия и творчество. Именно после смерти сына я с головой ушла в писательство, пытаясь излить на бумагу всю ту невысказанную боль, которая день за днем пожирала душу.

Я исписывала десятки страниц, заливала клавиатуру слезами, а потом удаляла текст к чертовой матери, потому что понимала, что не смогу поделиться им с миром. Слишком много личного траура было в этих торопливых строках, слишком много страхов, слишком много безнадежности.

Прошло несколько лет, и я наконец приняла то, что Максимки больше нет и он никогда ко мне не вернется. Не смирилась, не поняла, не сочла нормальным, не забыла, а просто приняла и научилась говорить о своем материнском опыте, не умаляя его.

Но даже несмотря на это, рана до сих пор кровоточит. До сих пор ноет и болит. Особенно, когда я говорю о прошлом или слышу фразу: «А почему у вас с Олегом нет детей?».

Богдан слушает меня молча. Не перебивает, не задает вопросов и, что самое главное, сохраняет спокойствие. Бывает очень неприятно, когда люди, узнав о моей семейной трагедии, начинают выдавать более сильную эмоциональную реакцию, чем я.

Поймите правильно, со временем я научилась адекватно относиться к сочувствию и даже ценить его, но такое поведение — не поддержка. Помнится, одна знакомая, услышав мою историю, принялась плакать у меня плече и мне же пришлось ее утешать. Извращение, согласитесь?

Какое-то время мы с Богданом сидим в тишине. По его лицу видно, что он о чем-то напряженно размышляет, а, может быть, пытается справиться с навалившимся шоком. У него, наверное, в голове услышанное не укладывается.

— Прости меня за мои слова, Карин, — спустя несколько мгновений он придвигается ближе и заключает меня в крепкие объятья. — Мне очень жаль твоего сына. Правда.

Богдан, как всегда, все делает правильно. Никаких сопливых утешений (я уже давно перестала в них нуждаться), никаких оскорбительных фраз вроде «ты молодая, еще родишь», никакого напускного веселья (да, поверьте, и такое встречала).

Он не торопится сменить тему, не возвращается к сложному разговору о разводе, не признается в любви. Просто дарит мне свое тепло, давая возможность неспешно прожить щемящую грусть.

— Спасибо тебе, — шепчу я, наклоняясь к его уху. — Спасибо, что выслушал.

— Спасибо, что доверилась, — отзывается парень, поглаживая меня по волосам.