Глава 42

Он нависает и мне становится неловко смотреть ему в глаза. Даже дышать в лицо, что так близко. Хотя сколько раз мы спали рядом, на одной кровати.

Так почему же именно сейчас это кажется неприличным?

Но все это ровно до того момента, когда его руки отстраняются от плеч, а сам он выпрямляется, продолжая сидеть на диване боком.

Хочется закричать «Верни руки на место!» Без этого давления становится еще страшнее.

— Хватит думать, — голос Мирона звучит теперь глуше, словно через толстое стекло, от которого отражается свет, слепит мне глаза. Так что на мгновение зажмуриваюсь, качаю головой. Это все бесполезно. Плохая затея и вообще…

— Я не могу не думать, — чувствую горячие сухие пальцы на губах, что скользят вдоль, заставляя их гореть их каким-то ласковым огнем, словно воском горячим провели.

— На меня смотри, — требует Мирон и палец в рот просовывает, а в голове как будто взрыв чувств и разумная мысль. Остановить это, закончить, но для этого нужно оттолкнуть Мирона, или сказать ему: Хватит. Но я не хочу его отталкивать, ведь для этого придется коснуться головой груди, а сказать не могу, потому что во рту палец. Так что поднимаю взгляд, давая понять, какой тайфун у меня внутри.

— Мы только начали, а ты уже трусишь? — вытаскивает палец, снова проводя по губам, но уже увлажняя их.

— Я не боюсь.

— Так докажи, — берет он снизу бутылку моего пива и приставляет прохладное горлышко к моему рту, чуть наклоняя, от чего жидкость тихонько скользит в горло… — Расслабься и просто чувствуй.

Я пытаюсь. Глотаю сладко — горькую жидкость, валюсь на подушку, ощущая, как тяжелеет голова. В нее вторгаются сотни вопросов. Но все они касаются Мирона. Когда его плечи стали настолько мощными? Когда он успел распустить волосы? Почему вдоль рук такие крупные вены. Почему я не замечала так много родинок и широкие соски. А зачем вообще мужчинам соски?

— Что? — смеется Мирон, и я понимаю, что последний вопрос задала вслух. — Как и женщинам, чтобы удовольствие получать. Хочешь покажу?

— Мне не нравится, когда Алекс трогает мои соски.

Рука Мирона, что помогала держать его вес надо мной, закрывает мне рот, снова трогая губы, а потом скользит по подбородку и дальше. Пальцы нажимают на бьющуюся на шее жилку, отчего дыхание перехватывает, а в голове нарастает гул.

— Не думай о нем, не думай обо мне, думай о себе. О своем теле. Чего ему хочется.

— Не думал вести курсы? — хихикаю я, но Мирон вдруг двигает пальцы ниже, и гладит выступающие, из под рубашки холмики грудей.

— Вряд ли я встречу еще одну такую…

— Фригидную?

— Невероятную…

Мирон не долго теребит верхнюю пуговицу моей рубашки, пока пытаюсь осознать от него первый комплимент… Через короткий вздох, блузка распахнута, а Мирон как ненормальный смотрит на тонкое кружево, что не скрывает выступающих сосков.

— Потрогай их сама, раз других прикосновений ты боишься.

И пока я неподвижно лежу, пытаясь понять, что он имеет ввиду, Мирону уже берет мои руки и кладет на грудь. Не то что бы я себя не трогала. Все же я моюсь каждый день, но вот чтобы просто так положить ладони на верхушки. Никогда.

— Не противно?

— Точно нет, — признаюсь я, пока Мирон довольный собой, скользит руками по талии, распахивая рубашку сильнее. Каждое его касание оставляет ожог, заставляет сердце бешено стучать.

— А сейчас, что чувствуешь?

— Живот крутит, — да, точно, словно внутри родился страх и закрутился спиралью, превращаясь в ураган. — Особенно здесь.

Убрала руку с груди, чтобы показать то самое место у пупка, как вдруг Мирон наклоняется, вынуждая меня задыхаться. Его кончик языка попадает в середину пупка, и я вздрагиваю….

— Щекотно, — вскрикивая, от чего рука на груди сжимается сильнее, теперь ясно ощущая под собой острый камушек соска.

— А так, — язык теперь ниже пупка, скользит вдоль линии ремня, чертит влажную дорожку, пока я пытаюсь понять, что творю. Так не должно быть. Почему тело плавиться, а голова пустеет, оставляя место только густой патоке, растекавшейся по венам, как первоклассный наркотик, не давая мне возможности остановиться. Даже когда пальцы Мирона ловко справились с пряжкой ремня, когда сдернули узкие джинсы, когда я отчаянно стиснула бедра, по которым он теперь рисовал пальцами, пока его язык продолжал скользить вдоль полоски трусов.

И здесь пора сказать «хватит», ведь становится стыдно, от того как влажно внутри, как ткань трусиков липнет, как жарко невыносимо.

— Мирон… — выдыхаю, на что он просто мычит, продолжая сводить меня с ума, легонько отодвигая ткань трусиков. — Мне кажется достаточно… То есть… Теперь стало ясно, что я могу возбуждаться.

Да, ясно, что именно такое, когда внутри так горячо, а во рту пересыхает. Когда бросает то в холод до мурашек, то в жар.

Но даже сдвинуть ноги мне не удается, Мирон очень удобно между ними расположился, от чего джинсы на его заднице еще больше натянулись.

— Ты доверяешь мне? — поднимает он голову и меня прошибает ток от сверкающего огнем взгляда.

— Доверяю конечно, но это….

— Это эксперимент, и мы выяснили, что нужно довести его до конца…

— Как? — спрашиваю, а руки непроизвольно стискивают груди, между пальцев сжимают трогают соски. Сама не понимаю зачем, но теперь мне вдруг хочется, чтобы это была не моя рука. Например рука Мирона.

— Нужно довести тебя до оргазма…

Резко сажусь, полностью осознав, что Мирон произнес, но он толкает меня обратно рукой в грудь, тут же прижимаясь губами между ног через ткань, от чего остатки разума, за которые я держалась, словно за плот в бушующем океане, покинули меня, оставляя один на один со стихией.

Именно таким был Мирон. Непредсказуемым, диким, необузданным. И сейчас его губы увлажняли и без того мокрые трусики, пока пальцы не помогли коснуться самой чувствительной точки. Как тока разряд, как вспышка света. И мне снова захотелось сбежать, и я снова села, но Мирон рыкнул и толкнул меня рукой обратно. Без слов. Минимум действий. Давая понять, что я должна делать. Просто лежать, лежать, пока его руки как клешни вцепились в мою задницу, а губы и язык мучая киску, вынуждали открывать рот в немом крике. Дыхание перехватывает, в груди зажгло, а из глаз брызнули слезы. Но все это перекрыл собственный крик, когда язык Мирона начинает буквально хлестать распухший клитор, пальцы стискивать ягодицы.

Руки, словно действуя сами по себе, хватают Мирона за растрепанные волосы, тянут, пока не своим голосом кричу:

— Мир-рон! Боже! Боже! Еще!

Меня трясет, меня раздирают сотни неизвестных чувств и ощущений, внутри словно просыпается зверь, который жаждет этого лакомства еще, пока не наевшись до конца, отпускает меня. Отпускает, давая понять, что теперь эта часть души всегда со мной. Мирон всегда со мной. Его голос, его запах, его тело. Часто дышу, снова падая на подушки, просто не могу заставить себя открыть глаза, но Мирон просит, и я не могу ему отказать. Сейчас, кажется, я ни в чем не смогу ему отказать.

— Сашка…

— Хм-м, — теперь его язык не занят мною, но между ног все еще влажно и горячо, и я открываю глаза, заглядывая в глубокие озера нависающего надо мной Мирона. Такого привычного, такого напряженного, словно принявшего важное решение.

— Я люблю тебя, — хрипит он и сознание только что дремавшее от неги, разрезает острая боль, поглотившая удовольствие.