Глава 2.

Мы медленно продвигаемся к подсобке.

Он сзади. Я чувствую его шаги — как второе дыхание, но не своё.

В груди давит, как перед обмороком.

Наощупь вытаскиваю из ящика коробку с аптечкой. Пластик холодный, шершавый, скользкий от волнения в ладонях.

В голове уже формируются три ехидных замечания — привычный способ отогнать страх. Но я их глотаю. Один за другим. Как горькие пилюли, без воды.

Не до иронии. Сейчас — точно не до неё.

— Ну что встала? Повернись, — говорит он негромко, но резко. Как команда.

Я качаю головой.

Ведь если я повернусь — увижу его лицо. Если увижу — смогу запомнить.А если запомню — он это поймёт. И тогда...

— Ты оглохла? — его палец впивается в мою спину, холодный металл пистолета отчётливо ощущается сквозь ткань. Давит. Дрожит чуть. Или это я дрожу?

— Если я увижу ваше лицо… вы не оставите меня в живых, — выдыхаю тихо, не оборачиваясь.

— Фильмов, что ли, насмотрелась? — в голосе усмешка, но не весёлость. Нечто жёсткое, усталое. — Если человек хочет убить, он убьёт. Я в маске. Можешь поворачиваться.

Я зажмуриваюсь — будто это может что-то изменить. Хотя тут и так темно.

Тьма — как плотная ткань, прилипшая к коже.

Медленно поворачиваюсь.

Поднимаю коробку и протягиваю ему, не глядя в лицо.

Он не берёт.

— Ну что ещё?.. — голос срывается. Я открываю глаза — и тут же закрываю.

Да, он в маске. Целиком. Плотная, чёрная ткань, только прорези для глаз.

Наверное, поэтому голос такой глухой — как будто говорит не человек, а стенка шкафа.

Я снова открываю глаза, но теперь не выше его подбородка. Опускаю голову.

Господи.

Как же всё-таки страшно.

Это не просто страх — это холодная дрожь внутри грудной клетки.

Ощущение, будто стою на самом краю обрыва, покачиваясь на ветру.

Не зная — толкнёт ли он меня вниз или отступит и даст шагнуть обратно на сушу.

Он сует свободную руку в карман. Я слышу шуршание.

Фонарик.

Он щёлкает — и луч света выстреливает вверх, затем плавно опускается на нас.

Подсобка без окон освещается тускло, но достаточно, чтобы всё стало реальным.

Слишком реальным.

Он тут же захлопывает за нами дверь, защёлкивает щеколду.

Щелчок. Тихий. Но окончательный.

Как последний штрих в картине, которую уже не изменить.

Пистолет по-прежнему направлен на меня.

Я не поднимаю головы. Глядеть ему в лицо — значит признать, что мы тут на равных. А мы — нет.

Но я вижу его обувь.

Белые кроссовки — узнаваемый американский бренд. Чистые… почти.

Почти.

На носках — тёмные пятна. Маленькие. Круглые. Кровь? Она уже подсохла, впиталась в ткань, но всё ещё проступает.

Я чувствую, как пот катится по позвоночнику.

Как каждая мысль становится тяжёлой, как гвоздь.

— Давай только без глупостей, — говорит он.

Он резко задирает свитер — почти с яростью. Не снимает, а именно срывает с себя, будто стягивает кожу, а не ткань.

Полотно застревает на плечах, трётся о грудь, оставляя после себя электрическое напряжение в воздухе. И вот — падает где-то рядом, беззвучно.

Под ним — тело. Не просто спортивное. Оно будто вырезано. Рельефное, как у живого бронзового идола. Мускулы двигаются под кожей, натянутой, как пергамент.

Всё испещрено: синяки — свежие и не очень, ссадины, царапины, а сбоку — рваная рана, залепленная влажными, почти чёрными от крови салфетками.

Я должна отвернуться.

Я действительно должна.

Но не двигаюсь.

Не могу.

Свет справа — один-единственный. Луч — тёплый, жёлтый, будто лампа из старого подвала. И этот свет делает всё вокруг нереальным.

Интересно, где он успел так прокачать тело?

На бегу от полиции? В тюрьме, где, видимо, был отдельный спортзал для тех, кто знает, как выживать?

Или, может, это просто гены. Или злость. Такая ярость, что сжигает всё лишнее, оставляя только сухую, голую выживаемость.

Я стою, как вкопанная.

Горло сухое. Колени слабые.

И смотрю. Пялюсь. Глотаю его глазами.

Словно впервые в жизни вижу мужское тело так близко.

И вообще, мне надо зажмуриться, а я стою и пялюсь, словно впервые в жизни увидела мужское тело так близко. Разве что на пляже. Но там они как фон, который не замечаешь. А тут так близко, на расстоянии вытянутоной руки.

Да еще и тесно тут. Места очень мало. Кажется сделай шаг и моя кофта тоже пропистается кровью.

— Налюбовалась? — хриплый, чуть надломленный голос. Сухой, будто прошёл через песок. — Может, теперь делом займёшься?

Я вздрагиваю. Голос выдёргивает из транса, но не полностью.

Он всё ещё держит меня. Даже не рукой. Просто — собой.

— Каким ещё делом? — хрипло, почти шёпотом спрашиваю. С трудом поднимаю голову

Он смотрит на меня.

Не отводит взгляда.

Одна половина его лица — в глубокой тени, как будто растворяется в темноте комнаты.

Другая — вырезана светом, резким, снизу. А глаза…

На освещённой стороне — суженные, холодные.

На теневой — расширенные, будто затягивают.

Он не просто смотрит. Он хватает взглядом.

Как капкан. Как зверь, который не решил, поиграть ли с добычей или сожрать сразу.

До этого момента я не смотрела ему в глаза.

Теперь — смотрю.

И с каждой секундой всё меньше уверена, что это была хорошая идея.

Потому что в его взгляде беспощадная тьма и вот уже все язвительные коммантерии теряются в страхе в желании уткнуться в ладони и подождлать, когда он уйдет.

— Ну не тем, о чем ты подумала. Хотя если тебе сильно горит…

— Так каким делом, — раздражаюсь, просто от его нахального тона, словно это я незаванная гостья, которая пришла даже не спрятаться, а надругаться над несчастным мальчиком.

— А я думал ты умная. Вот аптечка, вот рана. Лечи.

— Но я не врач.

— Зато ты живая. И живая ты, пока нужна мне. Так что давай ты молча сделаешь так как я скажу.

— Знаете, угрозы не сильно мотивируют спасти вам жизнь. Если бы вы были…

Я не успеваю закончить фразу про вежливость.

Он двигается молниеносно — резко хватает меня за волосы, скручивает их в кулак на затылке и с силой тянет назад. Боль острая, как игла в основание черепа. Я не успеваю даже вдохнуть — просто вскрикиваю коротко, как от удара током.

Мгновение — и он толкает меня вперёд, на ближайший стол. Фонарик с глухим стуком падает на пол, скатывается, свет начинает метаться по полу, стенам, как испуганное животное.

Моё лицо вжимается в столешницу — щека мгновенно наливается жаром от удара, глаза расширяются, но я не могу закричать.

Потому что мне по-настоящему страшно.

Не тревожно. Не «не по себе». А жутко.

Так, как не бывало никогда.

Я чувствую его вес, его руку, сжимающую волосы, дыхание над ухом — тяжёлое, неритмичное, и от этого становится ещё хуже.

— Мне кажется, ты решила, что я добрый малый. Что сейчас буду рассказывать тебе байки про тяжёлое детство. А ты такая милая библиотекарша, которая перевоспитает бандита и потом будет собой гордиться.

Он сильнее давит на голову, и стол скрипит подо мной.

— Давай я развею твои фантазии. Каждый человек такой, каким хочет быть. Если кто-то убивает — это не потому, что его били в детстве. А потому что он сам этого хочет.

Я чувствую, как его тело напрягается. В груди — только стук сердца. Нет воздуха. Горло будто сдавливает тяжелый канат.

— И сейчас у меня свербит желание убить тебя.

Сначала трахнуть, — он произносит это слово с таким хладнокровием, что внутри всё обрывается, — а потом убить. Я всё равно выживу, всегда выживал. А ты так и останешься лежать тут. В этой темноте. Среди своих единственных друзей — книг. Как тебе такая перспектива?

Я сглатываю.

С усилием.

Глоток даётся будто через песок.

Чувствую его колени, его вес, его жар. А ещё — влажную липкость сбоку. Его рана. Она касается моей кофты, впитывается в неё.

Кровь.

Моё тело перестаёт слушаться. Кажется, ещё немного — и я просто разорвусь от паники.

— Давайте я… я рану посмотрю, — шепчу, не узнав свой голос. Слабый. Сдавленный. Безнадежный.

И с какой-то чудовищной надеждой на то, что он — один из тех, кто просто говорит. Кто не делает.

Он молчит. Несколько секунд. Но в темноте это вечность.

Потом резко отпускает волосы. Я едва не падаю, но успеваю опереться руками о стол. Он отходит, шумно выдыхая, и садится на стул, который тут же протестующе скрипит под ним.

Наклоняется, поднимает упавший фонарик. В его руке — снова свет. И снова контроль.

— В рот его засунь, — говорит он равнодушно. — Так лучше видно будет.

У меня даже не возникает желания спорить.

Не в этот момент. Не после этого.

Я беру фонарик. Он тяжёлый, металлический, тёплый от его руки. Вставляю его себе в рот, зажимаю зубами — глубоко, неудобно.

Свет полосой ударяет вперёд, выхватывая из темноты аптечку.

Пальцы трясутся, но я всё равно тянусь к ней.

Потому что альтернатива — остаться в этой тьме наедине с ним.

И с его желаниями.