Глава 23.

Париж вокруг будто дышит ровно, спокойно, а я двигаюсь сквозь него, как гостья из другой жизни.

За час блужданий по улицам нахожу маленький магазин одежды — тихий, уютный, с ровными рядами длинных юбок и воздушных блузок.

Выбираю юбку в пол и синюю блузку — неброскую, но элегантную. Цвет — как вечернее небо над Сенной.

На обратном пути захожу в книжный.

Тот самый, где время будто застряло в позолоте витрин и запахе старой бумаги. Полки уходят вверх, книги стоят в несколько рядов. Большинство — с кожаными переплётами, с золотыми буквами на корешках.

Я теряюсь между стеллажами и вдруг замираю — перед глазами «Сон в летнюю ночь». Огромное, потемневшее от времени издание. Обложка потрескалась, а буквы — нарисованы вручную.

Я подношу книгу ближе, ощущаю этот старый книжный запах — терпкий, густой. Как будто вдыхаю саму вечность.

— У вас хороший вкус, — раздаётся рядом низкий мужской голос. Русский.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

Передо мной мужчина — высокий, лет сорока, статный, ухоженный. Костюм-тройка сидит безупречно, галстук — как будто нарисован. Волосы чуть тронуты сединой, а на запястье блестят часы, в которых отражается свет лампы.

— Что? — спрашиваю, потому что он продолжает стоять рядом, глядя на меня, словно вглядывается глубже, чем хотелось бы.

— Вкус, — поясняет спокойно. — Эта книга — редкий экземпляр. А вы безошибочно взяли именно её. Читали Шекспира?

— Раз в жизни его должен прочитать каждый человек, — отвечаю и, будто обжигаясь, провожу ладонью по обложке. Теплая кожа, позолота по краю. Ставлю книгу на место и ухожу, не оглядываясь.

Зачем он вообще заговорил? И почему по-русски?

Неужели это так заметно, что я не отсюда? Что во мне всё — и походка, и взгляд, и одежда — выдает девчонку с другого берега Европы?

На улице пахнет свежим хлебом и весенним воздухом. Париж лениво шумит вокруг — светло, спокойно, чуждо.

В ближайшем кафе беру кофе и круассан, сажусь у окна. Хочу просто посидеть в тишине.

Но покоя не дают ни мысли, ни сердце, ни привычка ждать удара.

И тут на стол опускается книга. Та самая — в плотной бумаге, с золотым тиснением.

Я поднимаю глаза.

Передо мной снова он.

Тот самый мужчина из книжного.

Садится напротив, спокойно, как будто это само собой разумеется. Заказывает кофе, благодарит официанта лёгким кивком и смотрит на меня. Не нахально, не с интересом охотника — просто внимательно.

В этом взгляде нет ни похоти, ни фальши.

И почему-то от этого становится немного тревожно.

— Я купил эту книгу, — говорит он.

— Рада за вас, — отвечаю, поднимая бровь. — Вы столик не перепутали?

— Нет, конечно, — в уголках его губ мелькает улыбка. — Вы здесь одна?

— Очень нескромный вопрос, — фыркаю. — И подозрительный. Вы не работорговец случайно?

Он смеётся тихо, сдержанно, без показного веселья.

— Нет. Я дипломат. Микрюков Альберт Сергеевич. Здесь в командировке. И, если честно, немного скучаю.

— Поверьте, со мной вы заскучаете вдвое сильнее, — улыбаюсь я. — Я не знаю ни одной шутки за триста евро и веду крайне размеренный образ жизни.

— В таком случае, — отвечает он с лёгким наклоном головы, — веселить буду вас.

Официант приносит кофе. Мужчина благодарит его щедрыми чаевыми — и это выглядит естественно, без демонстрации.

От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то ещё — спокойствием, которое я давно не чувствовала рядом с мужчинами.

Мы начинаем с лёгких тем — Париж, старинные здания, музеи. Потом говорим о книгах, о французской архитектуре, о том, как странно, что города умеют хранить память лучше людей.

Он спорит мягко, с аргументами, с тем типом уверенности, который не подавляет.

В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. По-настоящему.

Я не думаю о Рустаме. Не чувствую тяжести.

Просто пью кофе и говорю.

О древних дворцах, о судьбах аристократов, о литературе.

Язык болит от споров и разговоров, но это — приятная боль.

Та, которая говорит, что я все – таки человек, а не кукла для утех.

В итоге я действительно расслабляюсь. Смеюсь, спорю, жестикулирую — и остаток разговора мы проводим уже не за столиком, а гуляя по улицам Парижа.

Воздух пахнет карамелью и кофе, над головами лениво кружат голуби. Альберт, — идёт рядом, чуть наклоняясь, чтобы слышать меня. Мы поднимаемся на Эйфелеву башню, спорим, чей вид на город лучше — отсюда или с Монмартра. Заходим в собор Нотр-Дам, где в воздухе витает запах ладана и старого камня.

Я ловлю себя на том, что рядом с ним спокойно.

Ни жара под кожей, ни той тревожной дрожи, которая всегда сопровождала встречи с Рустамом.

С Микрюковым — ровно. Чисто. Без грязных подтекстов.

Он не пытается прижать меня, не смотрит в вырез блузки, не бросает сальных фраз.

Наоборот — говорит со мной так, будто я не девчонка, а равная собеседница.

Иногда даже возникает ощущение, что он выше всего этого — выше мимолётных желаний, страстей, телесных игр.

Хотя, наверное, я просто опять наивна.

Потому что очень скоро мы оказываемся у крыльца его отеля.

— Предлагаю продолжить нашу дискуссию, — говорит он мягко. — В номере. За бокалом вина. Там прекрасный вид на Елисейские поля.

Ветер треплет полы его пальто, фонари отражаются в блестящей мостовой, и на мгновение всё это кажется таким кинематографичным, что сердце делает лишний удар.

Но вместе с ним — комок подступает к горлу.

Может, во мне проблема?

Может, каждый мужчина, глядя на меня, видит лёгкую добычу? Девчонку, которая ищет не любви, а подтверждения, что её вообще можно хотеть?

Жертву, которой нужен её маньяк.

— Спасибо, Альберт Сергеевич, — говорю я тихо. — Но меня сестра уже заждалась.

Вру. Конечно вру.

Аня занята своими делами и вряд ли вспомнит, где я.

Но лучше одной в пустом номере, чем снова чувствовать себя половой тряпкой.

Лучше ночь в тишине, чем утро с чувством мерзости.

И потом… кто сказал, что с ним будет так же ярко, как с Рустамом?

У некоторых людей страсть пахнет дымом и кровью, у других — только вином и одиночеством.

— Ольга, милая, — догоняет меня Альберт, и в его голосе искреннее недоумение. — Я сделал что-то не так? Обидел тебя чем-то? Я не хотел ничего плохого.

Я улыбаюсь.

— Верю, Альберт Сергеевич. И, может, секс с таким мужчиной, как ты, не может быть плохим.

Он поднимает брови, слегка растерянно:

— Тогда я не понимаю. Ведь всё идёт так хорошо. Мы нравимся друг другу.

— Нравимся, конечно, — признаю. — И именно поэтому не хочу опошлять этот день инстинктами. Хочу запомнить тебя таким, как сейчас. Умным, добрым, воспитанным. Позволь мне эту малость.

Он молчит, потом кивает.

— Тогда хотя бы телефон. Давай я запишу твой номер.

— Не стоит, Альберт Сергеевич. Правда, не стоит, — отвечаю мягко, целую его в щёку, разворачиваюсь и ухожу.

Ну вот, вот же. Легко отказать мужчине. Но почему я так же легко не могу отказать Рустаму. Просто сказать нет и закрыть перед его носом стеклянную дверь библиотеки.

От него пара десятков пропущенных и несколько спокойных сообщений.

«Позвони. Все равно ведь найду тебя».

Эта его тихая истерика даже заставляет улыбнуться.

Это как дразнить тигра в клетке и смотреть как он мучается бедный.

В квартире, которая принадлежит семье сестры, меня встречает вовсе не тишина, а тихий смех Ани и ласковый баритон её мужа.

Тёплый, уверенный голос, от которого сразу пахнет уютом, дорогим парфюмом и спокойной жизнью без потрясений.

Я крадусь по коридору, стараясь проскользнуть в гостевую комнату, пока они не заметили.

Но не успеваю.

— О, пришла наконец! — Аня, как всегда, всё замечает. — И трубку не берёшь. Я волновалась, между прочим.

Голос у неё мягкий, но с лёгким упрёком — таким, от которого чувствуешь себя ребёнком, пойманным на лжи.

— Извини, — бормочу. — Загулялась.

— Там на кровати тебя ждёт платье, — говорит она, наливая себе в бокал вина. — Прости, что не смогла сходить с тобой.

— Да ничего, — отвечаю, и только сейчас замечаю, как уютно им вдвоём.

Скатерть, свечи, тарелки с сыром, бутылка бордо.

Аня смеётся, поправляет прядь волос, а Роман смотрит на неё с таким выражением, словно в комнате нет никого, кроме неё.

— Привет, Ром, — говорю, проходя ближе.

— Привет, Оль. — Он улыбается доброжелательно. — Да зайди ты, что ты как привидение бродишь.

— Ужинать будешь? Привезли ризотто и лазанью, твоя сестра настояла на итальянском ужине.

— Я не голодная, — отвечаю автоматически, хотя желудок уже тихо предательски урчит.

— Не спорь, — Аня поднимает глаза и идет накрывать на стол.

Роман улыбается, подливает мне вина.

— Париж тебе идёт, — говорит он. — Сразу видно, что воздух тут другой.

— А завтра она будет просто сиять и возможно встретит своего принца, — подмигивает Анька, накладывая мне ужин. Пока они болтают, я заглядываю в телефон, на котором новый пропущенный вызов. И новое сообщение, то которого я, пожалуй, и ждала. То, что вдребезги разбивает броню сегодняшнего дня.

«Я скучаю, Олька. Возьми уже трубку».

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

Семь букв — «Рустам» — пылают на экране как клеймо.

Его имя жжёт, тянет назад, в те ночи, когда я, задыхаясь от страсти, шептала его снова и снова, будто это могло спасти меня.

Будто это могло сделать его человеком, а не зверем, который берёт всё, что хочет.

Сердце колотится, рвётся из груди, и я почти слышу эхо тех моментов — его дыхание, его руки, его взгляд, от которого хотелось кричать и бежать, но я оставалась, прикованная как дура.

Телефон оживает, вибрируя в руках, и я вздрагиваю, будто меня ударило током.

Он звонит. Прямо сейчас.

Его имя мигает, как сирена, требуя, чтобы я ответила, подчинилась, снова нырнула в этот омут.

Взять трубку?

Или плюнуть на всё и заставить его корчиться от неизвестности, как он заставляет меня корчиться от его «я скучаю», которое звучит не как любовь, а как наручники на моих запястьях?

Я падаю на кровать, закрывая глаза, и вдруг чувствую под собой что-то холодное, скользкое, чужое.

Резко вскакиваю, сердце в горле, и вижу его.

Платье.

Бежевое, из шёлка, с одной широкой лямкой.

Оно лежит на кровати, манящее, словно вызов судьбы, который я не смела принять.

Телефон выскальзывает из рук и глухо бьётся о пол.

Я не смотрю на него.

Вместо этого хватаю платье, прижимаю к груди, чувствуя, как шёлк холодит кожу, как он шепчет о другой жизни.

Я бросаюсь к зеркалу в полный рост, свет лампы льётся мягко, но моё отражение — это буря.

Щёки горят, волосы растрёпаны, глаза блестят от чего-то, что я не могу назвать.

Страх? Надежда? Злость на себя?

Завтрашний вечер врывается в мысли, как ветер.

Приём, на который Аня тянет меня с её вечной уверенностью, что я должна блистать.

В России я бы фыркнула и захлопнула дверь перед этой идеей. Сказала бы, что мне не место среди их напыщенных разговоров, что я лучше утону в книгах, чем притворюсь той, кем не являюсь.

Но здесь, в Париже, воздух пропитан свободой, запахом кофе и круассанов, и чем-то ещё — обещанием.

Обещанием, что я могу быть другой.

Хоть на один вечер. Могу быть красивой, желанной, сильной. Не той Олей, которая дрожит от одного взгляда Рустама, которая тонет в его тени.

Я сбрасываю одежду, не глядя, и натягиваю платье.

Шёлк скользит по коже, как его руки в те редкие моменты, когда он был нежен — моменты, которые я храню в сердце, как яд, отравляющий меня каждый раз, когда я пытаюсь забыть про Рустама.

Платье обнимает талию, струится по бёдрам, лямка ложится на плечо, обнажая спину, и я задыхаюсь от того, как это красиво.

Я поворачиваюсь перед зеркалом, и моё отражение — это не я.

Это женщина, которая не боится. Которая может сказать «нет» и уйти, оставив за собой только шлейф шёлка и гордости.

И вдруг — порыв, дикий, необузданный, совершенно мне несвойственный.

Я хватаю телефон с пола, пальцы дрожат, но я открываю камеру. Щёлк.

Я в бежевом шёлке, волосы падают волнами, на губах — дерзкая, почти чужая улыбка.

Открываю короткий чат с Рустамом, прикрепляю фото и пишу:

«Зато я не скучаю».

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди.

Пальцы дрожат, но я нажимаю «отправить», и в этот момент я чувствую себя живой.

Это вызов? Или слабость? Я не знаю.

Но я бросаю телефон на кровать, как будто он может укусить, и снова смотрю в зеркало.

Завтра я иду на этот приём. Не ради Ани, не ради мужчин, которые, как она говорит, будут пялиться на меня.

Ради себя. Ради того, чтобы хотя бы на один вечер почувствовать себя той, кто не боится жить.

Кто не боится быть красивой. Кто не боится сказать «нет» — даже Рустаму. Особенно ему.