Глава 46.

Снимаю свои трусы – кружево цепляется за ноги, – и забираюсь сверху, коленями по бокам его бёдер, кожа к коже, жарко и липко.

Ещё секунда – и всё кончится. Ещё мгновение – и я перестану принадлежать Рустаму Хасанову, вырвусь из его тенёт, стану снова принадлежать только себе.

Только себе.

Эта мысль бьётся в висках, как мантра, заглушает всё остальное – страх, вину, тошноту.

– Давай, малышка, дай мне почувствовать твоё тело… Впусти меня… Откройся для меня, – шепчет он, и в голове взрывается истерический хохот.

Говорит как герой из тех дешёвых мыльных книжек, где вместо «член» обязательно «он» или «нефритовый жезл», где всё красиво, нежно и без запаха пота.

Ещё сдерживаю смех, сжимаю губы до боли, закрываю глаза – ну давай, Оль, ещё немного, ещё чуть-чуть…

И всё. Мгновение – и мне становится не до смеха.

За спиной движение. Тень. Запах – знакомый до тошноты, дорогой одеколон, смешанный с табаком и чем-то животным.

Хочу дёрнуться, вскочить, закричать, но руки Альберта вдруг намертво впиваются в мои бёдра – пальцы как тиски, впиваются в кожу до синяков.

– Правильно, Альберт, держи её крепче, – раздаётся за спиной тот самый голос, от которого внутри всё леденеет и рушится. Рустам.

До адской боли знакомый, низкий, с хрипотцой, от которой когда-то дрожали колени, а теперь – только страх и ярость.

Толкаю Альберта в грудь изо всех сил – он отшатывается, хватка слабеет, – скатываюсь с него на другую сторону кровати, падаю на пол, жёстко ударяюсь спиной о паркет, воздух вышибает из лёгких.

Боль пронзает позвоночник, но я даже не чувствую – только холод пола под голой кожей, только его шаги, тяжёлые, неторопливые, приближающиеся. И в голове одна мысль, бьющаяся, как птица в клетке: это была ловушка.

Всё это время – ловушка. И я сама в неё полезла.

– Ты кто мать его такой! Как ты вошел! Убери камеру!

Слова вырываются криком, полным ярости и паники, тело дрожит, как в лихорадке, – я вскакиваю с пола, прижимая руки к груди, пытаясь прикрыться, сердце колотится так, что кажется, вот-вот вырвется.

– Почему, ты такой фотогеничный. Оль, а ты куда? Покажи на камеру свои титьки.

Его тон насмешливый, полный издевательского удовольствия, которое жжет, как кислота, – он стоит там, в маске, с телефоном в одной руке и пистолетом в другой, и внутри все переворачивается от ужаса и ненависти: как он здесь оказался? Это был план? Всё это время?

– Вон пошел, – вскакивает Альберт, лицо искажено злобой и страхом, кулаки сжаты, он делает шаг вперед, но замирает, когда Рустам, хоть и в маске, просто смеется – смех низкий, холодный, полный презрения – и направляет на него пистолет, дуло чернеет в полумраке, как приговор.

– Ты понимаешь, что я с тобой сделаю.

Угроза висит в воздухе, тяжелая, как свинец, и внутри у меня все леденеет – страх сковывает ноги, дыхание сбивается, но ярость кипит сильнее: нет, не дам ему снова сломать меня.

– Конечно знаю. Ты прямо сейчас переведешь мне пять миллионов рублей на вот этот счет, – кидает Рустам бумажку, она планирует на пол, как листок из ада, и его тон спокойный, деловой, с той ледяной уверенностью, которая всегда добивала – он знает, что выиграл, знает, что держит всех за горло.

– Ты охуел?! Ты кто такой чтобы тебе переводить…

Альберт орет, лицо багровеет от бешенства, но в глазах уже мелькает страх, настоящий, животный, – он делает шаг, но замирает, пистолет смотрит прямо в него.

– Или прямо сейчас я отправлю это видео твоей жене и тогда ты быстро попрощаешься и с прибыльной должностью, и с радостями богатой жизни. А если узнает тесть, то возможно и со своим крохотным членом. Оль, ты его хоть почувствовала или после моего твоя дырка так раздолбана, что ты не ощутила ничего.

Слова бьют, как хлыст, грязные, унижающие, и я роняю голову в ладони, пальцы впиваются в кожу, слезы жгут глаза, но не текут – просто не верю, что всё это происходит со мной на самом деле, что я снова в этом аду. Как я вообще могла попасть в это всё? Почему вышла из своего мира книг, где вся жесть остаётся где-то там, на страницах, а не рвет душу на части в реальности? Внутри всё рушится, стыд заливает волной, горячей и удушающей, ненависть к нему, к себе, к этому номеру, к своей глупости.

– Ты сдохнешь, парень, понял? Я тебя найду и ты сдохнешь.

Альберт шипит угрозу, но она звучит слабо, дрожит от страха, кулаки разжимаются бессильно.

– Да не пизди. Ты и будешь сидеть тихо как мышка, чтобы тебя не раздавили кто побольше.

Тон Рустама полный презрения, ленивого превосходства, которое всегда ставило всех на место, – он даже не повышает, просто констатирует факт, как приговор.

Я тянусь за платьем – пальцы дрожат, ткань холодная, – натягиваю его на голое тело, шёлк липнет к коже, вырез на спине обнажает синяки от пальцев, и внутри вспыхивает отчаяние: бежать, просто бежать.

– А ты куда собралась, – Рустам машет пистолетом, дуло качается в воздухе, но сейчас смерть кажется не такой страшной, как оставаться рядом с этими двумя – страх смешивается с яростью, тело напряжено, готово к прыжку.

– Альбертик, ну чего ты ждешь? Или звоним твоей жене.

Насмешка в его тоне режет, как нож, и Альберт взрывается.

– Ладно! – орет он, садится на край кровати, пальцы бегают по телефону, лицо искажено унижением и злобой, а я иду к выходу, шаги быстрые, босые ноги шлепают по паркету.

Рустам перекрывает мне выход – он стоит там, огромный, в маске, но глаза – те же, холодные, насмешливые, – и я смотрю прямо в них, внутри всё кипит от ненависти: так хочется вцепиться зубами в его глотку, разорвать, почувствовать кровь. Но вместо этого наступаю на него – ближе, грудь к груди, дыхание сбивается от ярости.

– Хочешь убить – убивай. Или дай уйти. Или ты получил не всё, что хотел.

Слова вырываются с вызовом, дрожат от эмоций, кулаки сжаты до боли.

– Очередную шлюшку в свою коллекцию, – усмехается он, тянется ко мне с высоты своего роста, рука поднимается, и я даю ему пощёчину – насколько сильно, насколько могу, ладонь жжёт от удара, звук эхом в номере.