Глава 62. Рустам

Я ждал этого момента, сука, целую вечность. Меня трясет изнутри так, что кажется — не выдержу, сорвусь и просто порву ее на куски прямо сейчас. И злит даже не сам факт предательства — я и сам далеко не святой, крылья за спиной не режутся, — но, блядь, выбешивает то, на кого она меня променяла. Предпочла меня какому-то лоху, простому, как три копейки, Леше.

А я, сука, больше трех лет гнил на нарах, засыпая и просыпаясь с одной лишь мыслью о ней. Дрочил до кровавых мозолей, воскрешая в памяти ее образ, который со временем перестал быть светлым, превратившись в наваждение.

В каждой шлюхе я искал ее черты, но ни одна не могла заменить этот оригинал. Я думал только о том, как она будет извиваться подо мной, как будет стонать, захлебываясь собственным криком в моих руках снова и снова.

Мне даже фотографии не нужны были — я выжег ее портрет на подкорке. Это лицо с тонкими, аристократичными чертами, этот чуть курносый, сука, нос и раскосые глаза, в которых черти пляшут. Но главное — губы.

Те самые губы, которые я так жажду увидеть натянутыми на свой член.

Доедаю ужин медленно, через силу, словно это может оттянуть неизбежное. Или продлить предвкушение.

Впереди новый раунд.

Новая порция ненависти в ее глазах и новая, ни с чем не сравнимая сексуальная война. Бойня, где не будет победителей, пока кровь, слюна, женские соки и моя сперма не смешаются в один взрывоопасный коктейль.

Отодвигаю тарелку. Беру бутылку шампанского — дорогого, ледяного — и срываю фольгу. Пробка вылетает с громким хлопком, похожим на выстрел.

С этим трофеем в руке я поднимаюсь на второй этаж. Тяжелые шаги гулко отдаются в тишине дома.

За это время она уже успела побывать в душе. Смыла с себя запах своего ненаглядного Леши, выскоблила кожу до скрипа. Захожу в спальню. Она лежит на кровати. Абсолютно голая.

Замираю в дверях. Не могу, блядь, насмотреться. Взгляд скользит по плавным изгибам, по высокой груди, которая мелко дрожит от каждого вдоха, по впалому животу.

Подбородок задран вверх — гордая, сука. Волосы темным веером раскиданы по белоснежной подушке. Мне на секунду становится страшно даже дышать. Вдруг меня сейчас накроет, я открою глаза и окажусь снова в камере, на жесткой шконке, а всё это — лишь жалкая, больная фантазия, которая рассыплется в прах, как только я кончу в кулак?

По спине пробегает мороз, продирая до костей. Рука на горлышке бутылки сжимается так, что стекло, кажется, сейчас треснет.

— Предлагаю отметить нашу встречу, — голос звучит хрипло, чуждо. — Еще неизвестно, произойдет ли следующая.

Я не вру. У меня есть план. Лично я планирую за неделю вытравить эту суку из своей крови, как наркотик, переломаться и больше никогда не вспоминать.

Сделать так, чтобы она стала действительно просто еще одной бывшей шаболдой, каких в моей жизни было дохера. Но проблема в том, что только к ней мне хочется возвращаться. И не потому, что она несет какую-то выгоду, нет.

А потому, что только эта дрянь дарит мне ощущение всемогущества. Если я добился такой, как она — неприступной, холодной, — значит, мне, блядь, подвластен целый мир.

Она медленно поворачивает голову. В глазах — лед.

— Шампанское? — усмехается уголком губ. — А я надеялась, что тот хлопок внизу был выстрелом. Думала, ты наконец пустил пулю себе в висок.

Я запрокидываю голову и хохочу. Громко, раскатисто. Боже, как мне этого не хватало! Никакого, нахуй, раболепия, никакой фальшивой лести.

Только неприкрытая, обнаженная, порой опасная правда. Точно такая же обнаженная, какой сейчас передо мной лежит Ольга. Моя Княжна Ольга.

Смотрю на нее и понимаю: сейчас на ее шее не хватает только бриллиантового колье.

Тяжелого, сверкающего. И будь она чуть умнее, чуть покорнее, останься она со мной по доброй воле, а не по принуждению, я бы осыпал ее камнями. Дарил бы их ей, а потом сдирал вместе с кожей, пока трахаю.

— Раньше ты был более решителен, — цедит она. — Потерял сноровку на зоне?

— Мне нравится твой гонор, детка. Но во всем нужно знать, сука, меру, — подхожу к кровати и протягиваю ей бутылку.

Она смотрит на горлышко с брезгливостью и отрицательно качает головой.

— Я не пью с кем попало.

Закрываю глаза, шумно втягивая носом воздух. Пытаюсь успокоиться, но бесполезно — злость уже ядом растеклась по венам, ударила в голову.

Шагаю вперед. Подношу бутылку к своим губам, дразня, но не глотаю. Резко ставлю пузырь на пол и нависаю над замершей Олей.

Резким движением хватаю ее за волосы, наматываю пряди на кулак и грубо оттягиваю голову назад, к матрасу. Она вскрикивает от боли, выгибаясь дугой. Второй рукой с силой сжимаю ее щеки, вдавливая пальцы в скулы, заставляя раскрыть рот и держу так, чтобы не смела, сука, сомкнуть челюсти.

Наклоняюсь, хватаю бутылку и медленно, с садистским наслаждением вливаю пойло ей в глотку тонкой струйкой. Она давится, пытается отвернуться, но я держу крепко. Заставляю глотать. Всё, до последней капли, что попала в рот.

Отпускаю ее. Она тут же падает на подушки, откашливается, хватая ртом воздух. По подбородку и шее стекает сладкая липкая жидкость, пачкая грудь.

— Больной ублюдок! — шипит она, вытирая губы. — Ты хоть представляешь, сколько микробов мне сейчас передал?!

Смотрю на нее и ухмыляюсь. Княжна даже в таком положении думает о гигиене.

— Не переживай, радость моя. Я тебе сегодня и не такое передам, — широко улыбаюсь, демонстрируя звериный оскал. — И гораздо глубже.

Снова хватаю бутылку и протягиваю ей.

— Пей. Сама.

Она зло выдергивает стекло из моей руки. Делает большой, жадный глоток, словно смывая вкус моего насилия. Излишки вытирает тыльной стороной ладони, размазывая по лицу. А потом с вызовом отдает мне бутылку и снова ложится «резным бревнышком» на кровать, плотно сжав ноги и поджав губы. Типа, «подавись моим телом».

Я медленно расстёгиваю рубашку, не сводя с нее глаз. Пуговица за пуговицей. Сбрасываю ткань на пол.

Потом дергаю ремень, слышу звон пряжки. Джинсы летят туда же. Остаюсь в одних боксерах, под которыми уже давно стоит так, что больно.

Она не смотрит на меня. Смотрит в потолок, словно агнец на заклании.

Жертва. Мученица. И мне даже интересно, насколько ее хватит? Сколько она будет строить из себя недотрогу?

Раньше она была борцом, кусалась и царапалась, а теперь примерила новую роль — роль покорной рабыни, которая терпит варвара.

Ну ничего. Мы оба знаем, чем это закончится. Всегда всё сводилось к одному: через десять минут она забудет о гордости и станет жадной до члена любовницей, готовой кончать и умолять, пока у нас обоих не закончатся силы. И сегодня не будет исключением.