Глава 66.

Резко встаю с кровати, поскальзываясь на ковре. Со всей дури пинаю его джинсы, валяющиеся на полу, и иду в ванную. Включаю воду.

Я яростно тру кожу, смывая с себя следы Рустама, а по щекам текут слёзы. От ненависти к нему. От ненависти к себе. От дикого, нелогичного желания вернуться в ту самую девичью спальню, где я так сладко кончала под ним.

Рука сама тянется вниз, к пульсирующей промежности. Но я останавливаю себя. Хватаю волоски на лобке и резко дёргаю. Боль отрезвляет. Прочищает мозги лучше любой молитвы.

Я не буду умолять. Не буду.

Как только мыло смывает последние частицы ДНК Рустама — его сперму, его слюну, его запах, — я возвращаюсь в комнату. Ноги дрожат, полотенце на бёдрах кажется слишком тонким, слишком уязвимым. Я собираю все его шмотки — рубашку, джинсы, боксеры, всё, что валяется на полу, — и выкидываю в коридор. Хлопок двери, поворот ключа — глупая предосторожность, я знаю, он войдёт, если захочет, но мне это нужно. Хоть иллюзия контроля. Хоть миг, когда я могу притвориться, что заперла его снаружи.

Ложусь в кровать, накрываюсь с головой — одеяло тяжёлое, пахнет стиральным порошком и холодом. Всё ещё дрожу — от злости, от стыда, от того, как тело помнит его внутри. Голод урчит в животе, но сил нет. Несколько мгновений — и я проваливаюсь в сон. В царство Морфея, где хорошо. Где нормальная семья. Где свадьба — все родственники улыбаются, мама плачет от счастья, Рома хлопает Лёшу по плечу. Я в белом платье, поднимаю голову, чтобы сказать «да»…

И вижу лицо совсем не Лёши.

Рустам. С его фирменной ухмылкой — кривой, злой, той, что всегда предвещала боль.

— Ты же не думала, что я на тебе женюсь? — говорит он, и голос его эхом отдаётся в голове.

Я открываю глаза резко — сердце колотится, как будто хочет вырваться. Комната та же. Тишина оглушительная, давит на перепонки, как вакуум. Никого. Только лунный свет через окна, снег за ними — белый, бесконечный.

встаю. Плещу ледяной водой в лицо, на шею — пытаюсь смыть этот липкий сон. Не смывается. Снова падаю в постель и долго лежу, уставившись в потолок. Мысли крутятся бешеной каруселью: Лёша, Рустам, что будет дальше…

Когда тишина и одиночество становятся невыносимыми, тянусь к пульту. Жму кнопки. Экран чёрный. Мёртвый. Конечно. Он всё продумал. Никакой связи с внешним миром.

Желудок сводит от голода. Ладно, нужно поесть.

Моей одежды нет, как назло. Зато шкаф забит новой. Всё моего размера. От этого по спине бежит холодок: или он уже кого-то тут держал, или маниакально готовился к моему появлению.

— Ты больной извращенец! — кричу я в пустоту, вытаскивая с полки домашние штаны и рубашку. Не голой же спускаться.

Крадусь на первый этаж — на цыпочках, как вор в собственном кошмаре. Сердце колотится где-то в горле. Никого. Рустама действительно нет.

Дом пустой, огромный и ледяной. Я брожу по комнатам, осматриваюсь. Гостиная с холодным камином. Современная кухня, где всё блестит стерильной чистотой. Две ванные с огромными душевыми и джакузи. Мебель дорогая, стильная, но без души. Ни картин, ни книг, ни музыки. Ни одной личной вещи. Элитная тюрьма с евроремонтом. «Тюрьма-люкс».

Зато холодильник забит под завязку: мясо, овощи, фрукты, вино. Всё свежее. Полки ломятся, будто он планирует держать меня здесь не неделю, а год. Он готовился. Долго.

Стою у открытой дверцы, позволяя холоду обдувать лицо. Беру йогурт — просто чтобы занять руки. Ем стоя, прямо у стойки. Вкуса не чувствую — будто жую вату.

Он ушёл. Куда? Зачем? Чтобы я подумала, что свободна? Это игра? Я знаю: он вернётся. И когда это случится — будет хуже. Но пока — только звенящая тишина. Я одна. Со своими мыслями, ненавистью и полным отсутствием плана.

На всякий случай иду к входной двери. Заперто. Кто бы сомневался.

Подбегаю к панорамным окнам, бью кулаками по стеклу. Раз, другой. Больно. Хватаю тяжёлый стул и со всей дури швыряю его в стекло. Стул с грохотом отскакивает назад, больно ударяя меня по ноге. Бронированное. Твою мать.

Хромаю по дому, ищу слабые места. Нахожу спуск в подвал, но это не киношный лаз с окном на улицу, а глухой бункер. Или погреб. Темно, прохладно. Идеально для солений.

Соленья… Наверняка мама сейчас открывает на обед очередную баночку огурцов и думает, что дочка счастливо отдыхает в Питере.

Да уж. Слова «счастливо» и «отдыхает» совершенно не вяжутся с той задницей, в которой я оказалась.

Ужасный, мёртвый дом.

Возвращаюсь на кухню. Механически готовлю себе омлет, режу салат. Долго пережёвываю пищу, глядя в окно. Там, за непробиваемым стеклом, шумит лес. Красиво, конечно… И недосягаемо.

Тарелка пуста. Я мою её — медленно, тщательно, до скрипа, просто чтобы убить ещё пять минут. Вытираю насухо. Ставлю на полку. И всё. Больше делать нечего. Абсолютно.

Я обхожу первый этаж по кругу. Второй. Снова первый. Ни одной книги. Ни журнала. Ни газеты. Даже этикетки на бутылках с вином в этом проклятом холодильнике — лаконичные, чёрно-белые, без лишнего текста. Читать нечего. Смотреть нечего. Я пытаюсь найти хоть что-то: ручку, карандаш, листок бумаги, чтобы просто порисовать каракули. Пусто. В ящиках стола — идеальная, стерильная чистота.

В этом доме нет времени. Я не нашла ни одних часов. Только солнце, которое ползёт по паркету мучительно медленно, издевательски. Я сажусь на диван. Встаю. Подхожу к окну. Лес стоит стеной, ветки качаются — там жизнь, там ветер. А здесь — вакуум.

Я всегда любила тишину. Мечтала о ней, когда жила с родителями, когда училась, когда вокруг был шум большого города. Но здесь тишина — это не покой. Это монстр. Она плотная, ватная, она давит на перепонки. Она звенит.

Я слышу, как шумит кровь в ушах. Слышу, как скрипят половицы под моими ногами. Слышу собственное дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох. Слишком громко. Я начинаю считать шаги. — Раз, два, три… тридцать до кухни. Раз, два… сорок до окна. Голос звучит чужим, плоским. Он тонет в высоких потолках, не находя отклика.

Сажусь прямо на пол в гостиной, обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Мне нужно чем-то занять мозг. Хоть чем-то. Вспоминаю стихи из школьной программы — забыла. Таблица умножения? Слишком просто. Пытаюсь вспомнить лицо Лёши. И с ужасом понимаю, что черты расплываются. Зато лицо Рустама — эта его кривая усмешка, эти чёрные, злые глаза — стоит перед глазами, как живое.

— Выходи! — кричу я вдруг. Просто чтобы разбить этот вакуум. — Я знаю, что ты здесь! Камеры, да? Ты смотришь? Тебе весело?! Тишина. Даже эхо не отвечает.

Я ложусь на ковёр, раскинув руки. Рассматриваю потолок. Он белый. Идеально ровный. Ни трещинки, ни пятнышка, за которое можно было бы зацепиться взглядом. Кажется, я начинаю сходить с ума. Прошло всего несколько часов, а мне кажется — дни. Недели. Если он не вернётся сегодня… Если он оставит меня здесь вот так — в тишине, сытую, в тепле, но абсолютно пустую — я просто вскрою себе вены этим чертовым ножом для овощей. Просто чтобы увидеть что-то красное на этом белом фоне. Просто чтобы что-то случилось.