Глава 48

Кристиан Корнуэлл сдержал слово, передав мне в управление абсолютно все суконные производства Фавры. Он подписал документы, не моргнув и глазом. А затем он распорядился привезти Марису.

По утрам — уже к девяти, а то и раньше — в его городской особняк приезжали приказчики, управляющие, столичные банкиры и шумели внизу, в приемной. К тому времени, Кристиан, мог надеть рубашку, спустить вниз и принять их. А потом он долго общался с графом Льорна, который буквально поселился в нашем особняке.

— Я могу забрать ее, — услышала я часть их разговора. — Потом я ее куда-нибудь пристрою.

Я как раз спешила в гостиную на встречу с Марисой. Девочку доставили в особняк со всеми ее няньками.

— У тебя такой недостаток в женщинах, что ты берешь моих? — спросил Кристиан.

— А она до сих пор твоя? Я думал, что гордая Иветта Мэдок не станет считаться с наличием у тебя любовниц.

Я остановилась.

На мгновение перехватило дыхание.

— Мне нужно устроить ее судьбу, а не передавать из рук в руки, — сказал мой муж. — Она — не шлюха.

— Ты фактически купил девчонку. Не думаю, что ей будет лучше стать женой какого-то ремесленника, если ею заинтересовался аристократ. А вступить в брак твоя девка всегда успеет. Обещаю быть к ней внимательным.

Они направились в кабинет, а я свернула к лестнице, испытывая странное ощущение причастности к этой не совсем пристойной истории. Кристиан спал с этой девушкой и имел перед ней обязательства. Мне хотелось избавиться от этих мыслей, но попросту отряхнуться от всякой грязи, как раньше, было уже сложно.

Спустившись по лестнице, я вошла в гостиную, разбитая.

Предстоящая встреча навевала хандру.

Я многое знала о бизнесе и ничего о детях. Бывают такие женщины, для которых быть привязанной к кому-то — тяжкое бремя. Остепениться и стать матерью для меня было также сложно, как и для Кристиана — спать только с одной женщиной.

Но разве мы оба не принесли в жертву наш эгоизм ради друг друга?

Веселый смех и радостные восклицания я услышала еще издали и по мере приближения, мои движения становились тягучими и вынужденными.

Я увидела Ташу, прислонившуюся к косяку двери. На ее губах играла широкая улыбка, а взгляд был устремлен в гостиную. Недовольный Дотс лежал в стороне и лишь водил глазами, наблюдая за передвижениями людей, и мне его позиция была как-то ближе. И, тем не менее, я не дала себе права на сомнения.

Две служанки с умиленными лицами стояли за спинкой дивана. Здесь же была кухарка.

При виде меня, замершей на пороге, они склонили головы со словами: «Госпожа Корнуэлл».

А у меня от напряжения заныла спина.

С большей уверенностью и бесстрашием я шла на эшафот.

На столе лежала корзинка со сладостями — сахарные леденцы, пряники и дольки сушенных фруктов.

Полные, возрастные няньки в белых передниках сидели на диване.

А на полу, держась ручками за подлокотник кресла, стояла маленькая девочка.

Я с шумом втянула носом воздух, глядя на нее. Смотрела, как коршун на несчастную мышку.

Я молча шелохнулась и вошла в гостиную — жар камина, казалось, добрался до меня в одну секунду и выжег изнутри.

Платьице на ней было аккуратное и милое, до самых пят. На спине перекрещивались ленты в огромный бант. Пухлые ручонки и пальчики, темные волосы, заплетенные в прическу и перевязанные лентой.

Она была куколкой.

Кристиан не поскупился, вероятно, дав приказ покупать ей красивые платьица.

Внутри меня болезненно натянулась струна.

— Какая же она прехорошенькая! — сказала Таша, нарушив возникшую тишину. — Правда ведь, госпожа Корнуэлл!

Да.

Восхитительная.

Она оказалась очаровательной и любознательной девочкой, которая озадаченно и наивно смотрела на столпившихся вокруг взрослых.

Я не смогла выдавить ни слова, только похолодела, когда мне показалось, что я вижу в ней узнаваемые черты Родерика Бэзила. Ее отец — не Кристиан. Я бы смирилась даже с Клодом, но… чертов Родерик Бэзил.

Скрипнула зубами.

Руки у меня вспотели от волнения.

Нет, не хочу. Не могу.

Я отступила на шаг назад и вдруг врезалась в кого-то. Теплая, уверенная ладонь легла мне на поясницу, прошлась по талии и замерла на животе — там, где скручивался тугой узел страха. Это было покровительственное, успокаивающее и интимное касание — такое, какое мог позволить только самый близкий человек.

Я вдохнула аромат его парфюма, успокаивая внутреннюю тревогу. Кристиан.

Что же творилось со мной, когда он был рядом…

Корнуэлл взял меня за руку и усадил в кресло. Сам сел напротив. И девочка изумленно посмотрела на него — такого большого и высокого. Она не попятилась, а лишь приоткрыла рот, вероятно, посчитав его очень занимательным.

В присутствии хозяина слуги оробели и потихоньку покинули комнату. Кристиан внимательно посмотрел на Марису, которая ковыряла пальчиками оббивку его кресла, а сама исподволь да поглядывала на сидящего рядом мужчину.

Не тушуясь, он взял леденец и протянул девочке.

И малышка, подумав с минуту, выставила вверх ручку.

— Все женщины одинаковые, — с усмешкой сказал он, отдавая ей лакомство.

Я ощутила себя зрителем. Утопая в глубоком кресле, я чувствовала лишь неимоверный жар в груди.

Мариса тотчас попробовала леденец, и Кристиан широко улыбнулся:

— Вкусная конфета, букашка?

Она кивнула, нисколько не обидевшись на это обращение.

— Ну раз так, подойти ко мне.

А вот теперь она отступила и, конечно, ринулась в противоположную сторону, в объятия одной из нянек, сидящих на диване, и с опаской посмотрела на Корнуэлла.

— Ну ничего, — усмехнулся он. — Я знаю, как завоевать сердце даже самой неприступной женщины.

И посмотрел на меня с желанием. Даже больше — первобытным голодом.

Он был темпераментным мужчиной, который любил внимание, ласку и теплоту женского тела. Я чувствовала — уже пару дней как — что совсем скоро он заявит свои права.

— Пойдемте со мной, — Кристиан вдруг поднялся, указывая нянькам на дверь, а мне преспокойно сообщил. — Будет хорошо, если ты покажешь Марисе детскую, Ив.

И ушел, увлекая за собой шумных женщин.

А я на секунду растерялась, оставшись один на один с ребенком, который прямо сейчас собирался, кажется, расхныкаться.

Сколько ей было лет? Год и пять… где-то.

— А тебе разве можно столько сладкого? — пробормотала я.

Что я, вообще, знала о детях? Что с ними бывает трудно, они растут и требуют контроля и воспитания?

Молча поднялась, шурша платьем, и подала ей руку.

— Хочешь увидеть свою комнату?

Она подняла серые глаза — большие и наивно-любопытные.

Букашка.

Так Кристиан ее назвал.

Я неосознанно улыбнулась. В тот момент, когда детские пальчики коснулись моей руки, я крепко стиснула зубы. Глаза запекло, но я встряхнула головой — еще чего… глупости!

— Знаешь, что, — сказала, когда мы вышли в коридор. — Вот так будет чуть быстрее.

Присела перед ней на корточки, а она вдруг сказала, показывая леденцом в сторону: «Савака!»

Дотс, устроившийся вдоль стены в коридоре, лишь повернул ухо, лениво приподнял голову и коротко глухо тявкнул. И девочка засмеялась — коротко, озадаченно и искренне. Так могли смеяться только дети, бесстрашные в своем незнании мира.

И тогда я взяла Марису на руки.

Мы уставились друг на друга, и то, что я испытала в ту секунду, мне и после было бы тяжело передать словами — я никогда не испытывала такой странной, щемящей и безмятежной радости.

Кем бы ни был ее отец, она была дочерью Ив Мэдок.

Моей дочерью.