Глава 54

Через месяц, когда был завершен первый в этом мире паровой двигатель, в мастерской случился взрыв, едва не стоившей жизни нескольких рабочих. К тому моменту я полностью подготовилась к тайной поездке в Фавру.

Зима медленно подходила к концу, и ждать дольше было невозможно.

Выработка сукна снизилась на треть, и я стала сомневаться, что у меня хватит возможностей на реализацию всех планов.

— Как это случилось? — спросила я, приехав в мастерскую и осмотрев развороченный котел.

— Манометр зашкалило, — сказал Харт. — Стенки накалились добела. А потом он взорвался.

Мастера и рабочие толпились в цехе, слушая наш разговор.

Механик привалился плечом к дверному косяку и стоял нахмурившись. На его лице красовалась тонкая рана — видимо, задело осколком.

Подобрав юбку, я присела у взорвавшегося котла и заметила белый налет на внутренних стенках.

— Это накипь, — догадалась. — Нужно заменить воду.

Каждый современный человек имел представления о жесткости воды и образовании накипи. Но мои мастера об этом не имели никакого представления.

— Заменить воду? — усмехнулся механик. — Откуда мы возьмем другую? Харт, у тебя есть другая вода?

Рабочие из глубин цеха тихо загоготали.

Разумеется, молоденькая девушка, одетая, как куколка, не внушала им доверия. В столице я проявила небольшую слабость, позволив себе выглядеть, как леди. Кроме того, разъезжая так по городу, я чувствовала себя гораздо увереннее.

— Другая вода находится прямо у вас под ногами, — ответила я. — Талая вода гораздо мягче колодезной. Сейчас зима. Нам нужен снег. Его много и он, слава богу, бесплатный.

— Вы предлагаете… собирать снег? — изумленно уточнил механик.

Именно так.

— Прошу подойти к столу, — сказала я.

Ксавьер, который всегда поддерживал меня и уже знал о моей задумке, разложил на столе чертеж, над которым тотчас склонились мужчины.

— Посмотрите на этот паровой двигатель, — произнесла я, видя недоумение на их лицах. — Он гораздо больше. Он будет питать сразу несколько станков. Мы запустим машинный цех при фабрике в Берне. Нужно изготовить котел, который будет в три раза больше первого образца. Собрать его придется прямо на месте. Господин Лисар!

Ксавьер вскинул взгляд.

— Нужна емкость, куда можно сбрасывать снег и которую можно наполнять дождевой водой. Летом воду придется кипятить, пока мы не найдем других способов ее смягчить.

Представляю, как все это будет выглядеть.

Скорее всего, мне придется заплатить по монете любому жителю Фавры, который принесет мне пригоршню снега.

— Работа станков заменит труд ткачей, который является самым дорогим и трудоемким.

На самом деле, план нового производства был готов уже давно. Я понимала, что станки будут работать и днем, и ночью — мне потребуется посменная работа. И я даже введу сверхурочные, оплату ночных часов и, наконец, обеспечу людей нормальными условиями и питанием.

Но для всего этого мне нужно быть там — в Фавре.

Запуск нового производства требует незамедлительных решений. Я должна держать руку на пульсе.

Если не брать в расчет, что меня периодически тошнит по утрам, передо мной стояло еще очень много препятствий. И одно из них — моя верная Ташка вот-вот собиралась родить, и мне не хотелось оставлять ее одну.

— Я поеду с тобой, — сказала она, когда я озвучила, что уеду из столицы вопреки воле императора. — Я устала! Я хочу в Фавру, — сказала она в сердцах. — Как ты будешь без меня? Я знаю все твои привычки! Все, что ты любишь! Кто разбудит тебя утром или погладит тебе твои батистовые сорочки? Кто принесет кофий или чай, когда ты устанешь? Нет, Ивушка! Мне еще рано. Я вполне дохожу!

Она поправилась до нормального человеческого веса и расцвела, точно роза. Светловолосая, нежная и белокожая — природа наградила ее редкой гармоничной красотой. Даже имея внушительный живот, она обращала на себя внимание мужчин. И даже Маршалл несколько раз задерживал на ней вполне недвусмысленный взгляд. Но, к несчастью, Таша была безумно и обреченно влюблена в Клода Бэзила. И ее рвение вернуться в Фавру было обусловлено еще и тем, что там она могла вновь его увидеть.

Сообщить Кристиану о своем решении я не могла.

Наша переписка была достоянием двора и сперва попадала на стол императора. Поэтому я выработала некую стратегию — писать мужу обо всем и ни о чем разом, не давая никакой определенной информации. Правда, мои письма были суше, чем армейские сухари и их сложно было назвать любовными, даже с большой натяжкой.

«Я рада, что у тебя все хорошо.

Мариса учится новым словам, но для нее по-прежнему любимым остается «савака». Снега насыпало уйма. Я иногда посещаю мастерские, но по большей части бездельничаю. Скучаю. Твоя жена».

«Скучаю» — это из самого страстного и эротичного, что я ему писала за прошедший месяц.

А ведь он жаждал другого.

«Скажи мне, Ив…

Дай только повод… еще один к той череде поводов, которые ты давала уже много раз.

Честно и прямо, как ты умеешь.

Я должен понимать и чувствовать тебя даже на расстоянии. Осязать тебя, как если бы ты была в моих руках.

Почему — нет?

Ты скучаешь? Это смешно, Ив. Знаешь, что испытываю я здесь, в грязных кузницах, на литье или в цехах, где плавится железо? Осознаешь ли ты, как нужна мне — пусть не душой, хотя бы телом?

Скучаешь?

Знаешь, каково быть скованным? И даже дернуться нельзя, чтобы не разорвать в кровь собственную душу?

Нет, Ив.

Это мелко, мало, скупо.

Только «скучаю». Два месяца, Ив! «Скучаю».

Ты испытываешь меня? Насколько я верен собственному слову?

Где-то есть предел, Ив. Я хочу твоего «люблю» и всегда хотел от тебя именно этого — и даже большего, гораздо большего. Но ты не можешь дать мне ни крупицы.

Не обманывайся, маленькая восхитительная стерва, ты еще не научилась любить по-настоящему».

Он был невозможен даже в письмах.

Эгоист.

Его слова тотчас подстегнули меня взяться за ответ, но я не могла написать всю правду, зная, что император это прочтет. И я решила дать Корнуэллу намек, рассчитывая, что он поймет.

«Ты же знаешь, дорогой муж, я выросла в замке и воспитывалась в строгости. Баронессе не пристало выказывать чувств. И тем не менее, разве сам наш брак — не доказательство уважения и любви, которые присущи супругам?

В искренних беспокойствах о тебе,

Иветта».

Сообщение между Оракуном и Сольвером было нечастым. Письма доставлялись раз в две-три недели, и поэтому наша переписка была довольно вялой.

Ответ я уже не получила.

Когда все приготовления были завершены, я покинула столицу.

***

Мариса спала очень крепко, и я лишь прижалась губами к ее теплой пухлой щеке и погладила по гладким, нежным волосам прежде, чем уйти. Оставить ее на попечение няни и Таши, было тяжело.

Нечто незримое очень крепко связывало меня и эту крохотную бойкую девочку.

Я рискнула ехать одна, не взяв даже умоляющую меня об этом Ташу.

Несколько дней в пути, и передо мной раскинулась прекрасная, обширная и припорошенная снегом Фавра. А затем, словно из сказки, воплотился старый замок Мэдоков — такой, каким я его помнила.

Здесь меня ждал Маршалл, который привел дом в приличествующий вид и привез сюда скромную и молчаливую служанку и конюха. Я опасалась занимать поместье Корнуэлла, поэтому приняла решение «вернуться к истокам».

И вот теперь все было по старинке. Кроме одного — чудовищной тоски в груди. Несмотря на дело, которым я горела, в моем сердце образовалась какая-то пустошь, которую вряд ли можно было заполнить. И эта пустота — черная, как космос — была вызвана не только отсутствием мужа, но и тем, что я уехала от Таши и оставила Марису. Даже «новому Дотсу» был отведен кусочек в этой пустоте.

Но дело спорилось.

Несмотря на то, что формально я была всего лишь «призраком», я вершила все свои дела через Маршалла, Ксавьера и Исаака Харта. Они были моими руками, глазами и устами. А я, между тем, посещала фабрику в Берне только поздно вечером, переодевшись простой горожанкой, смотрела журналы выработки, проверяла, как идет процесс модернизации цеховых помещений и пыталась разрешить возникающие проблемы.

На удивление, все шло с поразительной гладкостью, и я уж было подумала, что все мои страхи остались позади.

Служанка обычно будила меня ранним утром. Я любила пройтись пешком по снежным сугробам и надышаться воздуха. Утренняя тошнота немного отпускала, и я могла позавтракать и заняться делами.

Иногда я брала рыжего Огонька, который теперь жил у меня в конюшне. Конюх впрягал легкие сани, и я правила сама пару километров до леса. А тем сидела четверть часа, вдыхая смолистый аромат хвойных деревьев.

Но этим днем я поехала в другую сторону.

Дорога была засыпана напрочь, и Огонек выбился из сил. Поднявшись в санях, я стиснула в руке повод до хруста — впереди замаячила старая фабрика Мэдоков. Почерневшая, но такая же монументальная. И в ней — в этой утренней грезе — был заточен весь дух Фавры. Непокорный, бешенный и волевой, точно стихия.

Я спрыгнула с саней в снег и заторопилась к зданию.

На крыше сидели толстые любопытные вороны.

Небо было прозрачным, серым и ледяным, как гладь студеного пруда. И я глотала воздух, пропитанный запахом металла… и тлена.

Железные распашные двери были приоткрыты.

Я представила, как полыхал здесь пожар. Как работницы тушили его, кричали и бросали в рассыпную от падающих с потолка горящих балок.

С трудом распахнув одну из дверей, я вошла внутрь. Свет пронизывал помещение ткацкого цеха сквозь прорехи в крыше — где-то сорвался ворон, сипло закаркал и упорхнул, хлопая крыльями. На полу лежал снег — тонкий, словно тканный ковер. Я разворошила его ногами.

Вся моя жизнь в теле Иветты Мэдок, казалось, всегда крутилась вокруг этой фабрики. Было в ней отцовское напоминание и укор — я считала, что она досталась мне не просто так. А теперь она была разбита, словно немощный калека.

Я толкнула следующую дверь, ведущую во внутренний двор, где располагались другие цеха. И замерла.

Мой мир, доселе целостный, наконец, дал трещину. Не абы какую, а ту, что прошлась по экватору, раскалывая материки. Вся кровь отхлынула с лица.

Сперва я приняла очертания мужской фигуры за какие-то лохмотья. Но после я отчетливо увидела склоненную голову и безвольное тело. Мужчину, висящего в петле, раскачивали дуновения зимнего ветра. Черный ворон вдруг подлетел к нему и сел на плечо — каркнул, словно оберегая свою добычу.

Я окаменела. Слезы обожгли глаза и защипали на щеках.

Ветер затрепетал сильнее, раздувая паутину снега.

Пустота внутри меня сделалась больше, поглощая почти всю мою душу — как же я устала от борьбы с этим миром! От ответственности, которая ложилась на мои плечи.

Вороны под крышей снова закаркали, и я вздрогнула, придя в себя.

Наконец, в нос ударил запах разложившейся плоти.

Я бросилась на улицу. Эхо моих шагов ударило по ушам — я стремглав пронеслась до центральных дверей, выскочила в снег и побежала к саням.

Огонек занервничал.

Я взобралась в сани, схватила повод и лупанула коня по спине.

— А-ну, пшел! Быстрее! — закричала я.

Снег заскрипел под полозьями — Огонек взвился, потащил меня на дорогу, а потоп припустил по снегу.

Я не могла надышаться — холодный ветер душил. Слезы все катились и катились из глаз, а перед внутренним взором стояла ужасающая картина — потемневший от времени и истлевший труп в петле.

Этого я не смогла бы забыть и через сто лет.

Картина не только отчаяния и боли, но и бесконечного одиночества среди живых.

— Госпожа Корнуэлл, на вас лица нет, — сказал Маршалл, когда я ворвалась в замок, дрожа, как осиновый лист.

Управляющий только прибыл, чтобы, вероятно, получить от меня указания.

— Я нашла покойника, — сказала я. — Висельника. На старой фабрике.

— Покойника? Святые! Я сообщу командиру гарнизона.

— Я не знаю, но возможно… Он провисел там очень долго, я не уверена…

Маршалл озадаченно опустился в ближайшее кресло. А я сокрушенно выдохнула:

— Мне кажется, что это… Клод Бэзил! — сдержала судорожный стон. — Это Клод.

— Вы уверены?

— Нет… я не знаю.

Я села в кресло и уставилась в пустое, холодное нутро камина.

Возможно, Маршалл и говорил что-то, но я не слышала. Робкая, еще плохо оформившаяся мысль, то и дело крутилась в голове. Я коснулась своего живота, неосознанно прижала к нему ладонь, словно могла ощутить биение крохотного сердечка.

— Оставайтесь сегодня в замке, — донеслись до меня обрывки фраз. — Я озабочусь всем необходимым.