Глава № 14 Даниил

Это даже не провал, это крах. Но впервые мне плевать — и на матч, и на статус. Я по-настоящему устал, и это убивает меня. У меня не осталось ни физической, ни моральной силы, и матч стал последней каплей.

Нога охвачена огнем, раны на ладонях воспалились, и, кажется, я рассыплюсь прям на этой лавочке. Надо бы свалить отсюда до окончания игры, чтобы не смотреть своей команде в глаза, но встать я уже вряд ли смогу. И я даже не представляю, что делать дальше. Надо звонить Вовке, просить помощи, но меньше всего я сейчас хочу кого-либо видеть.

Роняю голову на ладони, пытаясь не жалеть себя. Вот моя слабость и уязвимость прорвались в ту жизнь, в которой их быть не должно. Плохо? Конечно. Учитывая, сколько лет мне удавалось сохранять лицо.

— Что с тобой? — раздается тихий голос, и я поднимаю голову.

Лерка стоит возле двери, прислонившись к двери. Нет, только не она. Только не ей показывать свою слабость.

— Уходи, — говорю я.

Но она не уходит, а приближается ко мне. Боже, какая же настырная!

— Ты не ответил, — настаивает она. — Травма?

— Все у меня в порядке! — резко отвечаю я.

Она смотрит на мою вытянутую ногу, пытаясь что-то увидеть сквозь бутсы. Потом резко присаживается и хватает стопу. От неожиданности глаза распахиваются, из груди вырывается вздох. Она давит поверх обуви, и я шиплю от боли.

— Почему ты играешь с травмой? — говорит она и отпускает мою ногу.

— Потому что, — отвечаю я. Неужели она думает, что я буду делиться с ней?

Она вздыхает и садится рядом со мной. А лучше бы ушла! Но она не просто не уходит, а давит своим взглядом, смотрит на меня, как на экспонат. Не понимаю, что она хочет увидеть на моем лице, но я не поворачиваюсь. Делаю вид, что рассматриваю плитку на полу и не замечаю, как она изучает меня.

От ее взгляда даже становится неловко, и я вытираю со лба пот тыльной стороной руки. Лера замечает порезы и хватает ладонь.

— У тебя раны воспалились, — говорит она, удерживая пальцы, чтобы я не сжал руку в кулак.

Я не знаю почему, но от этой беспощадной заботы и ее прикосновений внутри что-то дергается. Будто мне… приятно. Наверное, потому что я не знаю, что такое забота. Или потому что ее руки на удивление мягкие и нежные.

— Тебе в больницу надо, — говорит она. — Родители могут тебя забрать?

— Нет, — быстро отвечаю я.

Лера отпускает меня, и моей руке резко становится холодно. Странное чувство.

— Я сейчас вызову такси, и ты поедешь в больницу, — говорит Лера.

— Не надо, — противлюсь я. — Не нужна мне твоя забота.

— Это не забота. Это взаимовыручка. Ты вытащил меня на пикнике, я помогу тебе сегодня. Мы в расчете.

Я молчу. Наверное, стоит ей напомнить, почему она оказалась в обрыве, чтобы она отстала от меня. Но я не хочу этого. Не хочу, чтобы она отставала. Сейчас, когда у меня нет сил строить из себя крутого парня, когда все ресурсы на исходе, мне впервые плевать. Возможно, завтра я пожалею, что вот так запросто сидел со своим главным врагом. Возможно, завтра или уже сегодня Лера воспользуется этим и сделает из меня посмешище. Но сейчас я вымотан без остатка.

Перед глазами мелькает все, что произошло за эти дни: падение Леры, мой страх, травма ноги, пьяный отец, попытки заработать деньги на еду, мой крах на поле. Я не справился. Оказывается, я не всесилен, и эта мысль бьет сильнее, чем я по мячу.

Мы сидим в тишине, лишь слушая шум с поля. Матч заканчивается нашим жестким провалом, и в раздевалку начинают стягиваться пацаны. Появляется Роман и подходит к нам.

— Ты как, калека? — говорит он, и в его голосе нет ни капли злобы. — Ты давай прекращай такие штуки со своим здоровьем. Я, конечно, рад разгромить вас, но это не честно получается.

— Не всегда же тебе проигрывать, — хмыкаю я. — Я поддался просто.

— Охотно верю, — кивает Роман. — В следующий раз не поддавайся, а то без тебя неинтересно. Хочется тебе по-настоящему задницу надрать.

Он вытирает лицо подолом футболки и смотрит на Лерку.

— А ты что тут? Пришла спасать раненого птенца? — говорит Роман.

— Я… — протягивает она.

— Ты вообще не меняешься, — говорит он. — Вечный спасатель. Ты мне номер-то свой дашь? Я вместо МЧС сохраню.

— Пиши, — улыбается она.

Роман достает телефон и протягивает Лерке. Она быстро вбивает цифры и протягивает телефон обратно. Он смотрит и хмыкает.

— Так и записала — МЧС, — улыбается он.

— Ром, поможешь Даню до такси довести? — спрашивает она, и я хочу начать сопротивляться.

Но Роман быстро подхватывает меня, закидывает мою руку себе на плечо и тащит на выход, пока Лера вызывает такси и забирает мои вещи. Даже не оставили мне выбора, не спросили — хочу ли я этого.

И вот я, униженный и раздавленный, иду с поддержкой своего главного соперника и в компании врага. Пока люди, которых я считал друзьями, стоят в стороне. Наверное, это самое обидное во всем этом проклятом дне.

Роман дотаскивает меня до выхода, и почти сразу подъезжает такси. Лера открывает дверь, и он помогает мне устроиться на заднем сидении.

— Спасибо, Ром, — говорит она. — Дальше мы сами.

— Обращайся, принцесса, — подмигивает он. Потом поворачивается ко мне: — Возвращайся здоровым, чтобы отыграться.

Я могу лишь кивнуть. У меня не осталось ни слов, ни эмоций. Вокруг меня происходит что-то странное, и я словно попал в другой мир. В перевернутый мир, который я раньше не видел.

Лера садится рядом и просит водителя ехать в больницу. Я даже не знаю, что ей сказать. Что обычно говорят в таких случаях? Спасибо? Наверное, это прозвучит максимально глупо. Лучше буду молчать, концентрируясь на пучке боли в ноге. Если меня сейчас засунут в гипс, я не только останусь без спорта и школы, я не смогу работать. Эта мысль — такая неприятная и холодная заставляет меня вздрогнуть. Окажусь на несколько недель прикованным к дому, который я ненавижу. И в какой момент все пошло по одному месту?

Поглядываю на Леру — она как завороженная смотрит в окно. Я родился в этом городе, и знаю здесь каждый уголок. И так интересно наблюдать за тем, с каким восхищением она провожает глазами памятники, как впивается взглядом в полоску моря и даже слегка привстает, чтобы рассмотреть.

— Никогда не видела моря? — спрашиваю я.

— Первый раз здесь увидела, — с восхищением говорит она. — Оно такое красивое.

И меня это удивляет — неужели богатые родители ни разу не возили свою дочь на море? В какие-нибудь там Турции, Дубаи или куда еще катаются мажоры.

— Откуда ты приехала?

— С севера, — говорит она. — Где в это время уже на снежных горках катаются.

— Весело, наверное, — хмыкаю я. — Здесь нормального снега не бывает.

— Весело? — смеется она. — Когда у тебя сопли под носом застывают — вот что весело. Или когда из окна второго этажа сразу в сугроб выходишь. Зимой водители не дорогу прочищают, а туннель.

Ее смех, такой искренний и звонкий, ложится на душу приятным бальзамом. Оказывается, не совсем уж она и колючка. И ей очень идет улыбаться, намного больше, чем… все остальное.

— Но круче всего северное сияние, — продолжает она и смотрит на меня. В ее глазах столько восторга, как у ребенка перед новой игрушкой. — Это настолько красиво, что дух захватывает.

— Интересно посмотреть, — говорю я, улыбаясь ее восхищением.

— Я тебе фотки как-нибудь покажу! — воодушевляется Лера, но, видимо, вспоминает, что мы не друзья все-таки и тут же замолкает. Хмурится и отворачивается к окну.

Я не настаиваю. Сам понимаю, что дружбы у нас не получится после всего пережитого. Но она такая… настоящая. Вот бы пообщаться без масок и ненависти, которая висит между нами напряженным полотном.

Мы подъезжаем к больнице, и я пытаюсь выйти из машины самостоятельно, наступая только на здоровую ногу, но Лера быстро оказывается рядом.

— Я дойду, — говорю я и закрываю дверь машины.

Она не спорит, но идет рядом. Наступать на ногу чертовски больно, судя по распирающему бугру, снять бутсы будет очень сложно. Но я держусь, хромаю, но иду. Лера открывает дверь и пропускает меня.

— Паспорт есть? — спрашивает она, и я киваю на рюкзак, который до сих пор в ее руках.

Она совершенно по-хозяйски ныряет в него, достает паспорт и подходит к регистратуре. Как с маленьким, честное слово. Но не сопротивляюсь. Даю позаботиться о себе. Впервые в жизни и, возможно, в последний раз.

— Сейчас вызовут, — говорит Лера и закидывает мой рюкзак себе на плечо. — Про руки тоже скажи.

Я закатываю глаза и не отвечаю. Точно, как с маленьким!

Меня вызывают в кабинет, и я осторожно вползаю внутрь. Лера идет за мной. Сама говорит врачу, что у меня, а мне остается только слушать. Я так с матерью никогда в больницу не ходил!

Врач все записывает и говорит снимать обувь. А я бы рад, да нога отекла, и бутсы почти вросли. Делаю тщетные попытки, но больно так, что искры из глаз сыпятся. И потянуть не могу из-за ран на ладонях. Боже, Даня, ну ты и слабак! Как не стыдно перед девчонкой жалеть себя!

— Давай разрежем, — предлагает медсестра, видя мои тщетные попытки снять обувь, и хватает ножницы.

— Нет! — резко и слишком быстро отвечаю я.

Разрежем? Бутсы, на которые мне потом неделю машины разгружать? Нет уж, если отрезать, то сразу с ногой. Потому что новые купить я в ближайшее время точно не смогу. А без них тоже самое, что без ноги.

— Давай я попробую, — говорит Лера и не дает мне отказать.

Садится передо мной на корточки, и я с замиранием сердца наблюдаю за ней. Она берет бутсы, вытягивает шнурки, оттягивает язычок и аккуратно, просовывая пальцы, стаскивает сначала пятку, потом остальную часть. Больно. Сильно больно. Но ее странная забота притупляет эту боль, хоть и смущает. Надеюсь, у меня не покраснели щеки и уши.

Почему она все это делает? Я с трудом верю в то, что это жалость ко мне. Разве я заслужил жалость? Я не до конца осознаю, что рядом со мной не друзья, которые ходят за мной хвостиком, а девчонка, еще вчера кричавшая, что ненавидит меня. Вчера она обещала растоптать меня, а сегодня снимает мою обувь и спасает мой пустой карман от лишних трат.

Хочу спросить Леру об этом, но не решаюсь. Пока мы достигли хрупкого перемирия, и я боюсь все испортить. Странно все это… Когда я нахожусь в таком уязвимом положении, когда остро нуждаюсь в поддержке, Лера оказывается рядом как добрый волшебник. Она не уходит, не бросает меня здесь одного. И у меня чувство, что я нуждался в этом всю жизнь. В этой простой, хоть и грубой, заботе, которая еще раз доказала, что я — настоящий мудак.